А потом торгуйся с ними о плате.
Итак, они встретились в прихожей — представитель господа бога у вршовицких штатских мирян-католиков, с одной стороны, и представитель бога на земле при военном ведомстве — с другой.
Собственно говоря, это был спор между штатским и военным.
Если приходский священник утверждал, что походному алтарю не место в диване, то военный священник указывал, что тем менее его следовало переносить из дивана в ризницу костела, который посещается исключительно штатскими.
Швейк вставлял в разговор разные замечания, вроде того, что легко, мол, обогащать бедный костел за счет казенного военного имущества, причем слово «бедный» он произносил как бы в кавычках.
Наконец они прошли в ризницу, и фарар выдал фельдкурату походный алтарь под расписку следующего содержания:
«Получил походный алтарь, который случайно попал в Вршовицкий храм.
Фельдкурат Отто Кац».
Пресловутый походный алтарь был изделием венской еврейской фирмы Мориц Малер, изготовлявшей всевозможные предметы, необходимые для богослужения и религиозного обихода, как-то: четки, образки святых.
Алтарь состоял из трех растворов и был покрыт фальшивой позолотой, как и вся слава святой церкви.
Не было никакой возможности, не обладая фантазией, установить, что, собственно, нарисовано на этих трех растворах.
Ясно было только, что алтарь этот могли с таким же успехом использовать язычники из Замбези или бурятские и монгольские шаманы.
Намалеванный кричащими красками, этот алтарь издали казался цветной таблицей для проверки зрения железнодорожников.
Выделялась только одна фигура какого-то голого человека с сиянием вокруг головы и с позеленевшим телом, словно огузок протухшего и разлагающегося гуся.
Хотя этому святому никто ничего плохого не делал, а, наоборот, по обеим сторонам от него находились два крылатых существа, которые должны были изображать ангелов, — на зрителя картина производила такое впечатление, будто голый святой орет от ужаса при виде окружающей компании: дело в том, что ангелы выглядели сказочными чудовищами, чем-то средним между крылатой дикой кошкой и апокалипсическим чудовищем.
На противоположной створке алтаря намалевали образ, который должен был изображать троицу.
Голубя художнику, в общем, не особенно удалось испортить.
Художник нарисовал какую-то птицу, которая так же походила на голубя, как и на белую курицу породы виандот.
Зато бог-отец был похож на разбойника с дикого Запада, каких преподносят публике захватывающие кровавые американские фильмы.
Бог-сын, наоборот, был изображен в виде веселого молодого человека с порядочным брюшком, прикрытым чем-то вроде плавок.
В общем, бог-сын походил на спортсмена: крест он держал в руке так элегантно, точно это была теннисная ракетка.
Издали вся троица расплывалась, и создавалось впечатление, будто в крытый вокзал въезжает поезд.
Что представляла собой третья икона — совсем нельзя было разобрать.
Солдаты во время обедни всегда спорили, разгадывая этот ребус.
Кто-то даже признал на образе пейзаж Присазавского края.
Тем не менее под этой иконой стояло:
«Святая Мария, матерь божья, помилуй нас!»
Швейк благополучно погрузил походный алтарь на дрожки, а сам сел к извозчику на козлы.
Фельдкурат расположился поудобнее и положил ноги на пресвятую троицу.
Швейк болтал с извозчиком о войне.
Извозчик оказался бунтарем — делал разные замечания по части непобедимости австрийского оружия, вроде:
«Так в Сербии, значит, наложили вам по первое число?» — и так далее.
Когда они проезжали продовольственную заставу, Швейк на вопрос сторожа, что везут, ответил:
— Пресвятую троицу и деву Марию с фельдкуратом.
Тем временем на учебном плацу их с нетерпением ждали маршевые роты.
Ждать пришлось долго. Швейк и фельдкурат поехали сначала за призовым кубком к поручику Витингеру, а потом — в Бржевновский монастырь за дароносицей и другими необходимыми для мессы предметами, в том числе и за бутылкой церковного вина. Понятное дело — не так-то просто служить полевую обедню.
— Шатаемся по всему городу! — сказал Швейк извозчику, и это была правда.
Когда они приехали на учебный плац и подошли к помосту с деревянным барьером и столом, на котором должен был стоять походный алтарь, выяснилось, что фельдкурат забыл про министранта.
Во время обедни фельдкурату всегда прислуживал один пехотинец, который как раз теперь предпочел сделаться телефонистом и уехал на фронт.
— Не беда, господин фельдкурат, — заявил Швейк.
— Я могу его заменить.
— А вы умеете министровать?
— Никогда этим не занимался, — ответил Швейк, — но попробовать можно.
Теперь ведь война, а в войну люди берутся за такие дела, которые раньше им и не снились.
Уж как-нибудь приклею это дурацкое «et cum spiritu tuo» к вашему «dominus vobiscum».
В конце концов не так уж, я думаю, трудно ходить около вас, как кот вокруг горячей каши, умывать вам руки и наливать из кувшинчика вина…
— Ладно! — сказал фельдкурат. — Только воды мне в чашу не наливайте.
Вот что: вы лучше сейчас же и в другой кувшинчик налейте вина.
А впрочем, я сам буду вам подсказывать, когда идти направо, когда налево.
Свистну один раз — значит, «направо», два — «налево».