«Это дьявольское наваждение, — говорит ей настоятель.
— Согласно учению святого Августина, никакой Австралии не существует. Это вас антихрист соблазняет».
В воскресенье он всенародно проклял ее в костеле и кричал, что никакой Австралии не существует.
Ну, прямо из костела его отвезли в сумасшедший дом.
Да и многим бы туда не мешало.
В монастыре урсулинок хранится бутылочка с молоком девы Марии, которым-де она поила Христа, а в сиротский дом под Бенешовом привезли лурдскую воду, так этих сироток от нее прохватил такой понос, какого свет не видал.
У набожного фельдкурата зарябило в глазах. Он отошел только после новой рюмки коньяку, который ударил ему в голову, Прищурив глаза, он спросил Каца:
— Вы не верите в непорочное зачатие девы Марии, не верите, что палец святого Иоанна Крестителя, хранящийся у пиаристов, подлинный?
Да вы вообще-то верите в бога?
А если ее верите, то почему вы фельдкурат?
— Дорогой коллега, — ответил Кац, снисходительно похлопав его по спине, — пока государство признает, что солдаты, идущие умирать, нуждаются в благословении божьем, должность фельдкурата является прилично оплачиваемым и не слишком утомительным занятием.
Мне это больше по душе, чем бегать по плацу и ходить на маневры.
Раньше я получал приказы от начальства, а теперь делаю что хочу.
Я являюсь представителем того, кто не существует, и сам играю роль бога.
Не захочу кому-нибудь отпустить грехи — и не отпущу, хотя бы меня на коленях просили.
Впрочем, таких нашлось бы чертовски мало.
— А я люблю господа бога, — промолвил набожный фельдкурат, начиная икать, — очень люблю!..
Дайте мне немного вина.
Я господа бога уважаю, — продолжал он.
— Очень, очень уважаю и чту; Никого так не уважаю, как его!
Он стукнул кулаком по столу, так что бутылки подскочили,
— Бог — возвышенное, неземное существо, совершенное во всех своих деяниях, существо, подобное солнцу, и никто меня в этом не разубедит!
И святого Иосифа почитаю, и всех святых почитаю, и даже святого Серапиона… У него такое отвратительное имя!
— Да, ему бы не мешало похлопотать о перемене имени, — заметил Швейк.
— Святую Людмилу люблю и святого Бернара, — продолжал бывший законоучитель.
— Он спас много путников на Сен-Готарде.
На шее у него бутылка с коньяком, и он разыскивает занесенных снегом…
Беседа приняла другое направление.
Набожный фельдкурат понес околесицу.
— Младенцев я почитаю, их день двадцать восьмого декабря.
Ирода ненавижу… Когда курица спит, нельзя достать свежих яиц.
Он засмеялся и запел:
Святый боже, святый крепкий… Но вдруг прервал пение и, обращаясь к Кацу, резко спросил:
— Вы не верите, что пятнадцатого августа праздник успения богородицы?
Веселье было в полном разгаре.
Появились новые бутылки, и время от времени слышался голос Каца:
— Скажи, что не веришь в бога, а то не налью.
Казалось, что возвращаются времена преследований первых христиан.
Бывший законоучитель пел какую-то песнь мучеников римской арены и вопил:
— Верую в господа бога своего и не отрекусь от него!
Не надо мне твоего вина.
Могу и сам за ним послать!
Наконец его уложили в постель.
Но прежде чем заснуть, он провозгласил, подняв руку, как на присяге:
— Верую в бога-отца, сына и святого духа!
Дайте мне молитвенник.
Швейк сунул ему первую попавшуюся под руку книжку с ночного столика Отто Каца, и набожный фельдкурат заснул с «Декамероном» Боккаччо в руках.
Глава XIII
Швейк едет соборовать
Фельдкурат Отто Кац задумчиво сидел над циркуляром, только что принесенным из казарм.