Это было предписание военного министерства:
«Настоящим военное министерство отменяет на время военных действий все имевшие до сих пор силу предписания, касающиеся соборования воинов. К исполнению и сведению военного духовенства устанавливаются следующие правила: § 1.
Соборование на фронте отменяется. § 2.
Тяжелобольным и раненым не разрешается с целью соборования перемещаться в тыл.
Чинам военного духовенства вменяется в обязанность виновных в нарушении сего немедленно передавать в соответствующие военные учреждения на предмет дальнейшего наказания. § 3.
В тыловых военных госпиталях соборование может быть совершаемо в групповом порядке на основании заключения военных врачей, поскольку указанный обряд не нарушает работы упомянутых учреждений. § 4.
В исключительных случаях управление тыловых военных госпиталей может разрешить отдельным лицам в тылу принять соборование. § 5.
Чины военного духовенства обязаны по вызову управления военных госпиталей совершать соборование тем, кому управление предлагает принять соборование».
Фельдкурат еще раз перечитал отношение военного госпиталя, в котором ему предлагалось явиться завтра в госпиталь на Карлову площадь соборовать тяжелораненых.
— Послушайте, Швейк, — позвал фельдкурат, — ну, не свинство ли это?
Как будто на всю Прагу только один фельдкурат — это я!
Почему туда не пошлют хотя бы того набожного, который ночевал у нас недавно?
Придется нам ехать на Карлову площадь соборовать.
Я даже забыл, как это делается.
— Что ж, купим катехизис, господин фельдкурат.
Там об этом есть, — сказал Швейк.
— Катехизис для духовных пастырей — все равно что путеводитель для иностранцев… Вот, к примеру, в Эмаузском монастыре работал один помощником садовника. Решил он заделаться послушником, чтобы получить рясу и не трепать своей одежды.
Для этого ему пришлось купить катехизис и выучить, как полагается осенять себя крестным знамением, кто единственный уберегся от первородного греха, что значит иметь чистую совесть и прочие подобные мелочи.
А потом он продал тайком половину урожая огурцов с монастырского огорода и с позором вылетел из монастыря.
При встрече он мне сказал:
«Огурцы-то я мог продать и без катехизиса».
Когда Швейк купил и принес фельдкурату катехизис, тот, перелистывая его, сказал:
— Ну вот, соборование может совершать только священник и только елеем, освященным епископом.
Значит, Швейк, вам совершать соборование нельзя.
Прочтите-ка мне, как совершается соборование.
Швейк прочел:
— «…совершается так: священник помазует органы чувств больного, произнося одновременно молитву:
«Чрез это святое помазание и по своему всеблагому милосердию да простит тебе господь согрешения слуха, видения, обоняния, вкуса, речи, осязания и ходьбы своей».
— Хотел бы я знать, — прервал его фельдкурат, — как может человек согрешить осязанием?
Не можете ли вы мне это объяснить?
— По-всякому, господин фельдкурат, — сказал Швейк.
— Пошарит, например, в чужом кармане или на танцульках… Сами понимаете, какие там выкидывают номера.
— А ходьбой, Швейк?
— Если, скажем, начнешь прихрамывать, чтобы тебя люди пожалели.
— А обонянием?
— Если кто нос от смрада воротит.
— Ну а вкусом?
— Когда на девочек облизывается.
— А речью?
— Ну, это уж вместе со слухом, господин фельдкурат: когда один болтает, а другой слушает…
После этих философских размышлений фельдкурат умолк. Потом опять обратился к Швейку:
— Значит, нам нужен освященный епископом елей.
Вот вам десять крон, купите бутылочку.
В интендантстве такого елея, наверно, нет.
Швейк отправился в путь за елеем, освященным епископом.
Отыскать его труднее, чем живую воду в сказках Божены Немцовой.
Швейк побывал в нескольких лавочках, но стоило ему произнести:
«Будьте любезны, бутылочку елея, освященного епископом», всюду или фыркали ему в лицо, или в ужасе прятались под прилавок.
Но Швейк неизменно сохранял серьезный вид.
Он решил попытать счастья в аптеках.