— Могу еще раз повторить, что слово «надеюсь» придает человеку силы в его житейской борьбе.
Не теряйте надежды и вы.
Как прекрасно иметь свой идеал, быть невинным, чистым созданием, которое дает деньги под векселя, надеясь своевременно получить их обратно.
Надеяться, постоянно надеяться, что я заплачу вам тысячу двести крон, когда у меня в кармане нет даже сотни…
— В таком случае вы… — заикаясь, пролепетал гость.
— Да, в таком случае я, — ответил фельдкурат.
Лицо гостя опять приняло упрямое и злобное выражение.
— Сударь, это мошенничество, — сказал он, вставая.
— Успокойтесь, уважаемый!
— Это мошенничество! — закричал упрямый гость.
— Вы злоупотребили моим доверием!
— Сударь, — сказал фельдкурат, — вам безусловно будет полезна перемена воздуха.
Здесь слишком душно… Швейк! — крикнул он.
— Этому господину необходимо подышать свежим воздухом.
— Осмелюсь доложить, господин фельдкурат, — донеслось из кухни, — один раз я его уже выставлял.
— Повторить! — скомандовал фельдкурат, и команда была исполнена быстро, стремительно и четко.
Вернувшись с лестницы, Швейк сказал: — Хорошо, что мы отделались от него, прежде чем он начал буянить… В Малешицах жил один шинкарь, большой начетчик. У него на все случаи жизни были готовы изречения из Священного писания. Когда ему приходилось стегать кого-нибудь плетью, он всегда приговаривал:
«Кто жалеет розги, тот ненавидит сына своего, а кто его любит, тот вовремя наказует его.
Я тебе покажу, как драться у меня в шинке!»
— Вот видите, Швейк, что постигает тех, кто не чтит священника, — улыбнулся фельдкурат.
— Святой Иоанн Златоуст сказал:
«Кто чтит пастыря своего, тот чтит Христа во пастыре своем.
Кто обижает пастыря, тот обижает господа, его же представителем пастырь есть…» К завтрашнему дню нам нужно хорошенько подготовиться.
Сделайте яичницу с ветчиной, сварите пунш-бордо, а потом мы посвятим себя размышлениям, ибо, как сказано в вечерней молитве, «милостью божьей предотвращены все козни врагов против дома сего».
На свете существуют стойкие люди. К ним принадлежал и муж, дважды выброшенный из квартиры фельдкурата.
Как только приготовили ужин, кто-то позвонил.
Швейк пошел открыть, вскоре вернулся и доложил:
— Опять он тут, господин фельдкурат.
Я его пока что запер в ванной комнате, чтобы мы могли спокойно поужинать.
— Нехорошо вы поступаете, Швейк, — сказал фельдкурат.
— Гость в дом — бог в дом.
В старые времена на пирах шутов-уродов заставляли увеселять пирующих.
Приведите-ка его сюда, пусть он нас позабавит.
Через минуту Швейк вернулся с настойчивым господином. Господин глядел мрачно.
— Присаживайтесь, — ласково предложил фельдкурат.
— Мы как раз кончаем ужинать.
Только что ели омара и лососину, а теперь перешли к яичнице с ветчиной.
Почему не кутнуть, когда на свете есть люди, одалживающие нам деньги?
— Надеюсь, я здесь не для шуток, — сказал мрачный господин.
— Я здесь сегодня уже в третий раз.
Надеюсь, что теперь все выяснится.
— Осмелюсь доложить, господин фельдкурат, — заметил Швейк, — вот ведь гидра! Совсем как Боушек из Либени.
Восемнадцать раз за один вечер его выкидывали из пивной «Экснер», и каждый раз он возвращался — дескать, «забыл трубку».
Он лез в окна, двери, через кухню, через забор, через погреб к стойке, где отпускают пиво, и, наверно, спустился бы по дымовой трубе, если б его не сняли с крыши пожарные.
Такой был настойчивый, что мог бы стать министром или депутатом!
Наклали ему как следует!
Настойчивый господин, словно не внимая тому, о чем говорят, упрямо повторил:
— Я хочу окончательно выяснить наши дела и прошу меня выслушать.
— Это вам разрешается, — сказал фельдкурат.
— Говорите, уважаемый.