Говорите, сколько вам угодно, а мы пока продолжим пиршество.
Надеюсь, это не помешает вам рассказывать?
Швейк, подавайте на стол!
— Как вам известно, — начал настойчивый господин, — в настоящее время свирепствует война.
Я одолжил вам эту сумму до войны, и если бы не война, то не стал бы настаивать на уплате.
Но я приобрел печальный опыт.
Он вынул из кармана записную книжку и продолжал:
— У меня все записано.
Поручик Яната был мне должен семьсот крон и, несмотря на это, осмелился погибнуть в битве на Дрине.
Подпоручик Прашек попал в плен на русском фронте, а он мне должен две тысячи крон.
Капитан Вихтерле, будучи должен мне такую же сумму, позволил себе быть убитым собственными солдатами под Равой Русской.
Поручик Махек попал в Сербии в плен, а он остался мне должен полторы тысячи крон, И таких у меня в книжке много.
Один погибает на Карпатах с не оплаченным мне векселем, другой попадает в плен, третий, как назло, тонет в Сербии, а четвертый умирает в госпитале в Венгрии.
Теперь вы понимаете мои опасения. Эта война меня погубит, если я не буду энергичным и неумолимым.
Вы возразите мне, мол, фельдкурату никакая опасность не грозит.
Так посмотрите!
— Он сунул Кацу под нос свою записную книжку.
— Видите: фельдкурат Матиаш умер неделю тому назад в заразном госпитале в Брно.
Хоть волосы на себе рви!
Не заплатил мне тысячу восемьсот крон и идет в холерный барак соборовать умирающего, до которого ему нет никакого дела!
— Это его долг, милый человек, — сказал фельдкурат.
— Я тоже завтра пойду соборовать.
— И тоже в холерный барак, — заметил Швейк.
— Вы можете пойти с нами, чтобы воочию убедиться, что значит жертвовать собой.
— Господин фельдкурат, — продолжал настойчивый господин, — поверьте, я в отчаянном положении!
Разве война существует для того, чтобы спровадить на тот свет всех моих должников?
— Вот когда вас призовут на военную службу и вы попадете на фронт, — заметил Швейк, — мы с господином фельдкуратом отслужим мессу, чтобы, по божьему соизволению, вас разорвало первым же снарядом.
— Сударь, у меня к вам серьезное дело, — настаивала гидра, обращаясь к фельдкурату.
— Я требую, чтобы ваш слуга не вмешивался в наши дела и дал нам возможность теперь же их закончить.
— Простите, господин фельдкурат, — отозвался Швейк, — извольте мне сами приказать, чтобы я не вмешивался в ваши дела, иначе я и впредь буду защищать ваши интересы, как полагается каждому честному солдату.
Этот господин совершенно прав — ему хочется уйти отсюда самому, без посторонней помощи.
Да и я не любитель скандалов, я человек светский.
— Мне уже это начинает надоедать, Швейк, — сказал фельдкурат, как бы не замечая присутствия гостя.
— Я думал, что этот человек нас позабавит, расскажет какие-нибудь анекдоты, а он требует, чтобы я приказал вам не вмешиваться в эти вещи, несмотря на то что вы два раза уже имели с ним дело.
В такой вечер, накануне столь важного религиозного акта, когда все помыслы мои я должен обратить к богу, он пристает ко мне с какой-то глупой историей о несчастных тысяче двухстах кронах, отвлекает меня от испытания своей совести, от бога и добивается, чтобы я ему еще раз сказал, что теперь ничего не дам ему.
Я не хочу больше с ним разговаривать, чтобы не осквернять этот священный вечер!
Скажите ему сами, Швейк:
«Господин фельдкурат вам ничего не даст». Швейк исполнил приказ, рявкнул в самое ухо гостю.
Однако настойчивый гость остался сидеть.
— Швейк, — сказал фельдкурат, — спросите его, долго ли он еще намерен здесь торчать.
— Я не тронусь с места, пока вы мне не уплатите, — упрямо заявила гидра.
Фельдкурат встал, подошел к окну и сказал:
— В таком случае передаю его вам, Швейк.
Делайте с ним что хотите.
— Пойдемте, сударь, — пригласил Швейк, схватив незваного гостя за плечо.
— Бог троицу любит.
И проделал свое упражнение быстро и изящно под похоронный марш, который фельдкурат выстукивал пальцами на оконном стекле.
Вечер, посвященный благочестивым размышлениям, имел несколько фаз.
Фельдкурат так пламенно стремился к богу, что еще в двенадцать часов ночи из его квартиры доносилось пение:
Когда в поход мы собирались, Слезами девки заливались.