«Шестнадцать».
А у трубочиста всего-навсего оказалось пятнадцать.
Ну, разве это не невезение!
Несчастный старик Вейвода побледнел, вид у него был жалкий, а вокруг уже стали поругиваться и перешептываться, что, дескать, передергивает и что его как-то раз уже били за нечистую игру, хотя на самом деле это был самый честный игрок.
В банк сыпались крона за кроной. Там уже скопилось пятьсот крон.
Тут и трактирщик не выдержал.
У него как раз были приготовлены деньги для уплаты пивоваренному заводу. Он их вынул, подсел к столу, сперва проиграл два раза по сто крон, а потом зажмурил глаза, перевернул стул на счастье и заявил, что идет ва-банк.
«Играем в открытую!» — сказал он.
Старик Вейвода, кажется, все на свете отдал бы за то, чтобы проиграть.
Все удивились, когда ему пришла семерка и он оставил ее себе.
Трактирщик ухмыльнулся в бороду — у него было двадцать одно.
Старику Вейводе пришла вторая семерка, и опять он ее себе оставил.
«Теперь придет туз или десятка, — заметил со злорадством трактирщик.
— Готов голову прозакладывать, пап Вейвода, что вам пришел капут».
Все затаили дыхание.
Вейвода тянет, и появляется… третья семерка.
Трактирщик побледнел как полотно (это были его последние деньги) и ушел на кухню.
Через минуту прибегает мальчонка — он был у него в ученье, — кричит, чтобы мы скорей сняли трактирщика: хозяин-де висит на оконной ручке.
Вынули мы его из петли, воскресили и сели играть дальше.
Денег ни у кого уже не было — все деньги лежали в банке у Вейводы. А Вейвода знай свое:
«Маленькая, плохонькая, сюда», и счастлив бы все спустить, но должен был открывать карты и выкладывать их на стол, не мог он смошенничать и перебрать нарочно.
Все просто обалдели от того, как ему везло. Уговорились: если не хватит наличных, играть под расписки.
Игра продолжалась несколько часов, и перед старым Вейводой росли тысячи за тысячами.
Трубочист был должен в банк уже больше полутора миллионов, угольщик из Здераза — около миллиона, швейцар из «Столетнего кафе» — восемьсот тысяч крон, а фельдшер — больше двух миллионов.
В одной только тарелке, куда откладывали часть выигрыша для трактирщика, на клочках бумаги было более трехсот тысяч.
Старик Вейвода пускался на всякие штуки: то и дело бегал в уборную и каждый раз давал за себя метать кому-нибудь другому, а когда возвращался, ему сообщали, что выиграл он и что ему пришло двадцать одно.
Послали за новой колодой, но и это не помогло.
Когда Вейвода останавливался на пятнадцати, у партнера было четырнадцать.
Все злобно глядели на старого Вейводу, а больше всех ругался мостильщик, который всего-то-навсего выложил наличными восемь крон.
Этот откровенно заявил, что человеку вроде Вейводы не место на белом свете и что такому нужно наподдать коленкой, выкинуть и утопить, как щенка.
Вы не можете себе представить отчаяние старика Вейводы.
Наконец ему в голову пришла идея.
«Мне нужно в отхожее место, — сказал он трубочисту.
— Сыграйте-ка за меня».
И так, без шапки, выбежал прямо на Мысликовую улицу за полицией, нашел патруль и сообщил, что в таком-то и таком-то трактире играют в азартные игры.
Полицейские велели ему вернуться в трактир и сказали, что придут за ним следом.
Когда Вейвода вернулся, ему объявили, что за это время фельдшер проиграл свыше двух миллионов, а швейцар — свыше трех.
А в тарелку для трактирщика положили расписку на пятьсот тысяч.
Скоро ворвались полицейские. Мостильщик крикнул:
«Спасайся, кто может!» Но было уже поздно.
На банк наложили арест и всех повели в полицию.
Здеразский угольщик оказал сопротивление, и его увезли в «корзине».
В банке было больше чем на полмиллиарда долговых расписок и полторы тысячи крон наличными.
«Ничего подобного я до сих пор не видывал, — сказал полицейский инспектор, увидя такие головокружительные суммы.
— Это почище, чем в Монте-Карло».
Все, кроме старика Вейводы, остались в полицейском комиссариате до утра.
Вейводу, как доносчика, отпустили и обещали ему, что он получит в качестве вознаграждения законную треть конфискованного банка, свыше ста шестидесяти миллионов крон.
Старик от всего этого рехнулся и утром ходил по Праге и дюжинами заказывал себе несгораемые шкафы… Вот это называется — повезло в карты!
Тут Швейк пошел варить грог.
К ночи фельдкурат, которого Швейк с трудом отправил в постель, прослезился и завопил.