Йозеф Швейк, денщик поручика Лукаша…» Готово?
— Никак нет, господин обер-лейтенант, числа еще не хватает.
— «Двадцатого декабря тысяча девятьсот четырнадцатого года». Так.
А теперь надпишите конверт, возьмите эти четыреста крон, отнесите их на почту и пошлите по тому же адресу.
И поручик Лукаш начал весело насвистывать арию из оперетки «Разведенная жена».
— Да, вот еще что, Швейк, — сказал поручик, когда Швейк уходил на почту.
— Как там насчет собаки, которую вы ходили искать?
— Есть одна подходящая, господин обер-лейтенант. Замечательно красивый пес. Но достать его будет трудновато.
Завтра авось все-таки приведу.
Кусается!
Последнего слова поручик Лукаш недослышал, а между тем оно было очень важным.
«Хватает, сволочь, за что попало, — хотел еще раз повторить Швейк, но в конце концов решил: — Какое, собственно говоря, поручику до этого дело?
Он хочет иметь собаку и получит ее».
Легко, конечно, сказать: «Приведите мне собаку».
Но ведь каждый хозяин зорко следит за своей собакой, даже и за нечистокровной.
Даже Жучку, которая ни на что другое не способна, как только согревать своей старушке хозяйке ноги, хозяйка любит и в обиду не даст.
Сама собака, особенно породистая, инстинктом чувствует, что в один прекрасный день ее у хозяина утащат.
Она живет в постоянном страхе, что ее украдут, непременно украдут на прогулке.
Например, пес отбегает от хозяина, сначала веселится, резвится, играет с другими собаками, лезет на них, не признавая никакой морали, а они на него, обнюхивает тумбы, закидывает ножку на каждом углу (кстати, и около торговки прямо на корзинку с картошкой), — словом, наслаждается жизнью вовсю. Мир кажется ему поистине прекрасным, как юноше, удачно сдавшему экзамены на аттестат зрелости.
Но вдруг вы замечаете, что вся резвость его исчезает: пес начинает чувствовать, что погиб.
Тут на него находит отчаяние.
В испуге он носится взад и вперед по улице, тянет носом, скулит и в полном отчаянии, поджав хвост, заложив уши назад, начинает метаться посреди улицы, сам не зная куда.
Обладай он даром речи, он непременно закричал бы:
«Иисус Мария, меня украдут!»
Были ли вы когда-нибудь на собачьем рынке, видели ли там очень испуганных собак?
Это все краденые.
Большой город воспитал особый вид воров, живущих исключительно кражей собак.
Существуют породы маленьких, салонных собачек — карликовые терьеры величиной с перчатку, которые легко поместятся в кармане пальто или в дамской муфте, где их и носят.
Даже и оттуда воры стянут у вас бедняжку!
Злого немецкого пятнистого дога, свирепо стерегущего загородный особняк, крадут посреди ночи.
Полицейскую собаку стибрят из-под носа у сыщика.
Если вы ведете собаку на шнурке, у вас перережут шнурок и скроются с собакой, а вы будете стоять и с глупым видом разглядывать обрывок.
Пятьдесят процентов собак, которых вы встречаете на улице, несколько раз меняли своих хозяев. И можете купить свою собственную собаку, которую у вас несколько лет назад еще щенком украли во время прогулки.
Но самая большая опасность быть украденной грозит собаке, когда ее выводят для отправления малой и большой физиологической надобности.
Особенно много пропадает их при последнем акте.
Вот почему каждая собака осторожно оглядывается при этом по сторонам.
Есть несколько методов кражи собак.
Собаку крадут или прямо, непосредственно — на манер карманного воровства, или же несчастное создание коварным образом подманивают.
Собака — верное животное… но только в хрестоматиях и учебниках естествознания.
Дайте самому верному псу понюхать жареную сардельку из конины, и он погиб.
Забыв о хозяине, идущем рядом, он поворачивает назад и бежит за вами. Из пасти у него текут слюни, и в предвкушении сардельки он приветливо виляет хвостом и раздувает ноздри, как буйный жеребец, которого ведут к кобыле. * * *
На Малой Стране у дворцовой лестницы приютилась маленькая пивная.
Однажды в этой пивной в заднем углу в полутьме сидели двое: солдат и штатский.
Наклонившись друг к другу, они таинственно шептались.
У обоих был вид заговорщиков времен Венецианской республики.
— Каждый день в восемь часов утра, — шептал штатский солдату, — прислуга водит его в сквер, на углу Гавличковой площади.
Но кусается, сволочь, зверски.
Погладить не дается.
И, наклонившись еще ближе к солдату, штатский зашептал ему на ухо:
— Даже сардельки не жрет.