Он вошел, тихо ступая, запер за собой дверь, как всегда, и сорвал с портрета пурпурное покрывало.
Крик возмущения и боли вырвался у него.
Никакой перемены! Только в выражении глаз было теперь что-то хитрое, да губы кривила лицемерная усмешка.
Человек на портрете был все так же отвратителен, отвратительнее прежнего, и красная влага на его руке казалась еще ярче, еще более была похожа па свежепролитую кровь.
Дориан задрожал.
Значит, только пустое тщеславие побудило его совершить единственное в его жизни доброе дело?
Или жажда новых ощущений, как с ироническим смехом намекнул лорд Генри?
Или стремление порисоваться, которое иногда толкает нас на поступки благороднее пас самих?
Или все это вместе?
А почему кровавое пятно стало больше?
Оно расползлось по морщинистым пальцам, распространялось подобно какой-то страшной болезни...
Кровь была и на ногах портрета -- не капала ли она с руки? Она была и на другой руке, той, которая не держала ножа, убившего Бэзила.
Что же делать? Значит, ему следует сознаться в убийстве? Сознаться?
Отдаться в руки полиции, пойти на смерть?
Дориан рассмеялся.
Какая дикая мысль!
Да если он и сознается, кто ему поверит?
Нигде не осталось следов, все вещи убитого уничтожены, -- он, Дориан, собственноручно сжег все, что оставалось внизу, в библиотеке.
Люди решат, что он сошел с ума.
И, если он будет упорно обвинять себя, его запрут в сумасшедший дом...
Но ведь долг велит сознаться, покаяться перед всеми, поыести публичное наказание, публичный позор.
Есть бог, и он требует, чтобы человек исповедовался в грехах своих перед небом и землей.
И ничто не очистит его, Дориана, пока он не сознается в своем преступлении...
Преступлении?
Он пожал плечами.
Смерть Бэзила Холлуорда утратила в его глазах всякое значение.
Он думал о Гетти Мертон.
Нет, этот портрет, это зеркало его души, лжет!
Самолюбование?
Любопытство?
Лицемерие?
Неужели ничего, кроме этих чувств, не было в его самоотречении?
Неправда, было нечто большее!
По крайней мере, так ему казалось.
Но кто знает?..
Нет, ничего другого не было.
Он пощадил Гетти только из тщеславия.
В своем лицемерии надел маску добродетели.
Из любопытства попробовал поступить самоотверженно.
Сейчас он это ясно понимал.
А это убийство? Что же, оно так и будет его преследовать всю жизнь?
Неужели прошлое будет вечно тяготеть над ним?
Может, в самом деле сознаться?..
Нет, ни за что!
Против него есть только однаединственная -- и то слабая -- улика: портрет.
Так надо уничтожить его!
И зачем было так долго его хранить?
Прежде ему нравилось наблюдать, как портрет вместо него старится и дурнеет, но в последнее время он и этого удовольствия не испытывает.
Портрет не дает ему спокойно спать по ночам.
И, уезжая из Лондона, он все время боится, как бы в его отсутствие чужой глаз не подсмотрел его тайну.