Они портят всякий роман, стремясь, чтобы он длился вечно.
Притом "всегда" -- это пустое слово.
Между капризом и "вечной любовью" разница только та, что каприз длится несколько дольше.
Они уже входили в мастерскую. Дориан Грей положил руку на плечо лорда Генри.
-- Если так, пусть наша дружба будет капризом, -- шепнул он, краснея, смущенный собственной смелостью. Затем взошел на подмостки и стал в позу.
Лорд Генри, расположившись в широком плетеном кресле, наблюдал за ним.
Тишину в комнате нарушали только легкий стук и шуршанье кисти по полотну, затихавшее, когда Холлуорд отходил от мольберта, чтобы издали взглянуть на свою работу.
В открытую дверь лились косые солнечные лучи, в них плясали золотые пылинки.
Приятный аромат роз словно плавал в воздухе.
Прощло с четверть часа. Художник перестал работать. Он долго смотрел на Дориана Грея, потом, так же долго, на портрет, хмурясь и покусывая кончик длинной кисти.
-- Готово! -- воскликнул он наконец и, нагнувшись, подписал свое имя длинными красными буквами в левом углу картины.
Лорд Генри подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть ее.
Несомненно, это было дивное произведение искусства, да и сходство было поразительное.
-- Дорогой мой Бэзил, поздравляю тебя от всей души, -- сказал он.-- Я не знаю лучшего портрета во всей современной живописи.
Подойдите же сюда, мистер Грей, и судите сами.
Юноша вздрогнул, как человек, внезапно очнувшийся от сна.
-- В самом деле кончено? -- спросил он, сходя с подмостков.
-- Да, да.
И вы сегодня прекрасно позировали.
Я вам за это бесконечно благодарен.
-- За это надо благодарить меня, -- вмешался лорд Генри.-- Правда, мистер Грей?
Дориан, не отвечая, с рассеянным видом, прошел мимо мольберта, затем повернулся к нему лицом.
При первом взгляде на портрет он невольно сделал шаг назад и вспыхнул от удовольствия.
Глаза его блеснули так радостно, словно он в первый раз увидел себя.
Он стоял неподвижно, погруженный в созерцание, смутно сознавая, что Холлуорд что-то говорит ему, но не вникая в смысл его слов.
Как откровение пришло к нему сознание своей красоты.
До сих пор он как-то ее не замечал, и восхищение Бэзила Холлуорда казалось ему трогательным ослеплением дружбы.
Он выслушивал его комплименты, подсмеивался над ними и забывал их.
Они не производили на него никакого впечатления.
Но вот появился лорд Генри, прозвучал его восторженный гимн молодости, грозное предостережение о том, что она быстротечна.
Это взволновало Дориана, и сейчас, когда он смотрел на отражение своей красоты, перед ним вдруг с поразительной ясностью встало то будущее, о котором говорил лорд Генри.
Да, наступит день, когда его лицо поблекнет п сморщится, глаза потускнеют, выцветут, стройный стан согнется, станет безобразным.
Годы унесут с собой алость губ и золото волос.
Жизнь, формируя его душу, будет разрушать его тело.
Он станет отталкивающе некрасив, жалок и страшен.
При этой мысли острая боль, как ножом, пронзила Дориана, и каждая жилка в нем затрепетала.
Глаза потемнели, став из голубых аметистовыми, и затуманились слезами.
Словно ледяная рука легла ему на сердце.
-- Разве портрет вам не нравится? -- воскликнул наконец Холлуорд, немного задетый непонятным молчанием Дориана.
-- Ну конечно, нравится, -- ответил за него лорд Генри.-- Кому он мог бы не понравиться?
Это один из шедевров современной живописи.
Я готов отдать за него столько, сколько ты потребуешь.
Этот портрет должен принадлежать мне.
-- Я не могу его продать, Гарри.
Он не мой.
-- А чей же?
-- Дориана, разумеется, -- ответил художник. -- Вот счастливец!
-- Как это печально! -- пробормотал вдруг Дориан Грей, все еще не отводя глаз от своего портрета.-- Как печально!
Я состарюсь, стану противным уродом, а мой портрет будет вечно молод.
Он никогда не станет старше, чем в этот июньский день...