Это почему же?
По какой такой причине, мой милый?
Чудаки, право, эти художники!
Из кожи лезут, чтобы добиться известности, а когда слава приходит, они как будто тяготятся ею.
Как это глупо! Если неприятно, когда о тебе много говорят, то еще хуже, когда о тебе совсем не говорят.
Этот портрет вознес бы тебя, Бэзил, много выше всех молодых художников Англии, а старым внушил бы сильную зависть, если старики вообще еще способны испытывать какие-либо чувства.
-- Знаю, ты будешь надо мною смеяться, -- возразил художник, -- но я, право, не могу выставить напоказ этот портрет...
Я вложил в него слишком много самого себя.
Лорд Генри расхохотался, поудобнее устраиваясь на диване.
-- Ну вот, я так и знал, что тебе это покажется смешным. Тем не менее это истинная правда.
-- Слишком много самого себя?
Ей-богу, Бэзил, я не подозревал в тебе такого самомнения. Не вижу ни малейшего сходства между тобой, мой черноволосый, суроволицый друг, и этим юным Адонисом, словно созданным из слоновой кости и розовых лепестков.
Пойми, Бэзил, он -- Нарцисс, а ты... Ну конечно, лпцо у тебя одухотворенное и все такое.
Но красота, подлинная красота, исчезает там, где появляется одухотворенность.
Высоко развитый интеллект уже сам по себе некоторая аномалия, он нарушает гармонию лица.
Как только человек начнет мыслить, у него непропорционально вытягивается нос, или увеличивается лоб, или что-нибудь другое портит его лицо.
Посмотри на выдающихся деятелей любой ученой профессии -- как они уродливы!
Исключение составляют, конечно, наши духовные пастыри, -- но эти ведь не утруждают своих мозгов.
Епископ в восемьдесят лет продолжает твердить то, что ему внушали, когда он был восемнадцатилетним юнцом, -- естественно, что лицо его сохраняет красоту и благообразие.
Судя по портрету, твой таинственный молодой приятель, чье имя ты упорно не хочешь назвать, очарователен, -- значит, он никогда ни о чем не думает.
Я в этом совершенно убежден.
Наверное, он -- безмозглое и прелестное божье создание, которое нам следовало бы всегда иметь перед собой: зимой, когда нет цветов, -- чтобы радовать глаза, а летом -- чтобы освежать разгоряченный мозг.
Нет, Бэзил, не льсти себе: ты ничуть на него не похож.
-- Ты меня не понял, Гарри, -- сказал художник.-- Разумеется, между мною и этим мальчиком нет никакого сходства.
Я это отлично знаю.
Да я бы и не хотел быть таким, как он.
Ты пожимаешь плечами, не веришь?
А между тем я говорю вполне искренне.
В судьбе людей, физически или духовно совершенных, есть что-то роковое -- точно такой же рок на протяжении всей истории как будто направлял неверные шаги королей.
Гораздо безопаснее ничем не отличаться от других.
В этом мире всегда остаются в барыше глупцы и уроды.
Они могут сидеть спокойно и смотреть на борьбу других.
Им не дано узнать торжество побед, но зато они избавлены от горечи поражений.
Они живут так, как следовало бы жить всем нам, -- без всяких треволнений, безмятежно, ко всему равнодушные.
Они никого не губят и сами не гибнут от вражеской руки...
Ты знатен и богат, Гарри, у меня есть интеллект и талант, как бы он ни был мал, у Дориана Грея -- его красота. И за все эти дары богов мы расплатимся когда-нибудь , заплатим тяжкими страданиями.
-- Дориана Грея?
Ага, значит, вот как его зовут? -- спросил лорд Генри, подходя к Холлуорду.
-- Да.
Я не хотел называть его имя...
-- Но почему же?
-- Как тебе объяснить...
Когда я очень люблю кого-нибудь , я никогда никому не называю его имени.
Это все равно что отдать другим какую-то частицу дорогого тебе человека.
И знаешь -- я стал скрытен, мне нравится иметь от людей тайны.
Это, пожалуй, единственное, что может сделать для нас современную жизнь увлекательной и загадочной.
Самая обыкновенная безделица приобретает удивительный интерес, как только начинаешь скрывать ее от людей.
Уезжая из Лондона, я теперь никогда не говорю своим родственникам, куда еду.
Скажи я им -- и все удовольствие пропадет.
Это смешная прихоть, согласен, но она каким-то образом вносит в мою жизнь изрядную долю романтики.