-- Не презирайте крашеные волосы и размалеванные лица, Дориан!
В них порой находишь какую-то удивительную прелесть.
-- Право, я жалею, что рассказал вам о Сибиле Вэйн!
-- Вы не могли не рассказать мне, Дориан.
Вы всю жпзпь будете мне поверять все.
-- Да, Гарри, пожалуй, вы правы.
Я ничего но могу от вас скрыть.
Вы имеете надо мной какую-то непонятную власть.
Даже если бы я когда-нибудь совершил преступление, я пришел бы и признался вам.
Вы поняли бы меня.
-- Такие, как вы, Дориан, -- своенравные солнечные лучи, озаряющие жизнь, -- не совершают преступлений.
А за лестное мнение обо мне спасибо!
Ну, теперь скажите... Передайте мне спички, пожалуйста! Благодарю... Скажите, как далеко зашли ваши отношения с Сибилой Вэйн?
Дориан вскочил, весь вспыхнув, глаза его засверкали.
-- Гарри!
Сибила Вэйн для меня святыня!
-- Только святыни и стоит касаться, Дориан, -- сказал лорд Генри с ноткой пафоса в голосе.И чего вы рассердились?
Ведь рано или поздно, я полагаю, она будет вашей.
Влюбленность начинается с того, что человек обманывает себя, а кончается тем, что он обманывает другого.
Это и принято называть романом.
Надеюсь, вы уже, по крайней мере, познакомились с нею?
-- Ну, разумеется.
В первый же вечер тот противный старый еврей после спектакля пришел в ложу и предложил провести меня за кулисы и познакомить с Джульеттой.
Я вскипел и сказал ему, что Джульетта умерла несколько сот лет тому назад и прах ее покоится в мраморном склепе в Вероне.
Он слушал меня с величайшим удивлением, -- наверное, подумал, что я выпил слишком много шампанского...
-- Вполне возможно.
-- Затем он спросил, не пишу ли я в газетах.
Я ответил, что даже не читаю их.
Он, видимо, был сильно разочарован и сообщил мне, что все театральные критики в заговоре против него и все они продажны.
-- Пожалуй, в этом он совершенно прав.
Впрочем, судя по их виду, большинство критиков продаются за недорогую цену.
-- Ну, и он, повидимому, находит, что ему они не по карману, -- сказал Дориан со смехом.Пока мы так беседовали, в театре стали уже гасить огни, и мне пора было уходить.
Еврей настойчиво предлагал мне еще какие-то сигары, усиленно их расхваливая, но я и от них отказался.
В следующий вечер я, конечно, опять пришел в театр.
Увидев меня, еврей отвесил низкий поклон и объявил, что я щедрый покровитель искусства.
Пренеприятный субъект, -- однако, надо вам сказать, он страстный поклонник Шекспира.
Он с гордостью сказал мне, что пять раз прогорал только изза своей любви к "барду" (так он упорно величает Шекспира) .
Он, кажется, считает это своей великой заслугой.
-- Это и в самом деле заслуга, дорогой мой, великая заслуга!
Большинство людей становятся банкротами изза чрезмерного пристрастия не к Шекспиру, а к прозе жизни.
И разориться изза любви к поэзии -- это честь...
Ну, так когда же вы впервые заговорили с мисс Сибилой Вэйн?
-- В третий вечер.
Она тогда играла Розалинду.
Я наконец сдался и пошел к ней за кулисы.
До того я бросил ей цветы, и она на меня взглянула... По крайней мере, так мне показалось...
А старый еврей все приставал ко мне -- он, видимо, решил во что бы то ни стало свести меня к Сибиле. И я пошел...
Не правда ли, это странно, что мне так не хотелось с ней знакомиться?
-- Нет, ничуть не странно.
-- А почему же, Гарри? -- Объясню как-нибудь потом.