Ты, конечно, скажешь, что это ужасно глупо?
-- Нисколько, -- возразил лорд Генри, -- Нисколько, дорогой Бэзил!
Ты забываешь, что я человек женатый, а в том и состоит единственная прелесть брака, что обеим сторонам неизбежно приходится изощряться во лжи.
Я никогда не знаю, где моя жена, и моя жена не знает, чем занят я.
При встречах, -- а мы с ней иногда встречаемся, когда вместе обедаем в гостях или бываем с визитом у герцога, -- мы с самым серьезным видом рассказываем друг другу всякие небылицы.
Жена делает это гораздо лучше, чем я.
Она никогда не запутается, а со мной это бывает постоянно.
Впрочем, если ей случается меня уличить, она не сердится и не устраивает сцен.
Иной раз мне это даже досадно. Но она только подшучивает надо мной.
-- Терпеть не могу, когда ты в таком тоне говоришь о своей семейной жизни, Гарри, -- сказал Бэзил Холлуорд, подходя к двери в сад.-- Я уверен, что на самом деле ты прекрасный муж, но стыдишься своей добродетели.
Удивительный ты человек!
Никогда не говоришь ничего нравственного -- и никогда не делаешь ничего безнравственного.
Твой цинизм -- только поза.
-- Знаю, что быть естественным -- это поза, и самая ненавистная людям поза! -- воскликнул лорд Генри со смехом. Молодые люди вышли в сад и уселись на бамбуковой скамье в тени высокого лаврового куста.
Солнечные зайчики скользили по его блестящим, словно лакированным листьям.
В траве тихонько покачивались белые маргаритки.
Некоторое время хозяин и гость сидели молча. Потом лорд Генри посмотрел на часы.
-- Ну, к сожалению, мне пора, Бэзил, -- сказал он.-- Но раньше, чем я уйду, ты должен ответить мне на вопрос, который я задал тебе.
-- Какой вопрос? -- спросил художник, не поднимая глаз.
-- Ты отлично знаешь какой.
-- Нет, Гарри, не знаю.
-- Хорошо, я тебе напомню.
Объясни, пожалуйста, почему ты решил не посылать на выставку портрет Дориана Грея.
Я хочу знать правду.
-- Я и сказал тебе правду.
-- Нет.
Ты сказал, что в этом портрете слишком много тебя самого.
Но ведь это же ребячество!
-- Пойми, Гарри.-- Холлуорд посмотрел в глаза лорду Генри.-- Всякий портрет, написанный с любовью, -- это, в сущности, портрет самого художника, а не того, кто ему позировал.
Не его, а самого себя раскрывает на полотне художник.
И я боюсь, что портрет выдаст тайну моей души. Потому и не хочу его выставлять.
Лорд Генри расхохотался.
-- И что же это за тайна? -- спросил он.
-- Так и быть, расскажу тебе, -- начал Холлуорд как-то смущенно.
-- Нус? Я сгораю от нетерпения, Бэзил, -- настаивал лорд Генри, поглядывая на него.
-- Да говорить-то тут почти нечего, Гарри... И вряд ли ты меня поймешь.
Пожалуй, даже не поверишь.
Лорд Генри только усмехнулся в ответ и, наклонясь, сорвал в траве розовую маргаритку.
-- Я совершенно уверен, что пойму, -- отозвался он, внимательно разглядывая золотистый с белой опушкой пестик цветка.-- А поверить я способен во что угодно, и тем охотнее, чем оно невероятнее.
Налетевший ветерок стряхнул несколько цветков с деревьев; тяжелые кисти сирени, словно сотканные из звездочек, медленно закачались в разнеженной зноем сонной тишине.
У стены трещал кузнечик. Длинной голубой нитью на прозрачных коричневых крылышках промелькнула в воздухе стрекоза...
Лорду Генри казалось, что он слышит, как стучит сердце в груди Бэзила, и он пытался угадать, что будет дальше.
-- Ну, так вот...-- заговорил художник, немного помолчав.-- Месяца два назад мне пришлось быть на рауте у леди Брэндон.
Ведь нам, бедным художникам, следует время от времени появляться в обществе, хотя бы для того, чтобы показать людям, что мы не дикари.
Помню твои слова, что во фраке и белом галстуке кто угодно, даже биржевой маклер, может сойти за цивилизованного человека.
В гостиной леди Брэндон я минут десять беседовал с разряженными в пух и прах знатными вдовами и с нудными академиками, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд.
Я оглянулся и тут-то в первый раз увидел Дориана Грея.
Глаза наши встретились, и я почувствовал, что бледнею.
Меня охватил какойто инстинктивный страх, и я понял: передо мной человек настолько обаятельный, что, если я поддамся его обаянию, он поглотит меня всего, мою душу и даже мое искусство.
А я не хотел никаких посторонних влияний в моей жизни.