Конечно, немалую роль тут сыграло любопытство -- да, любопытство и жажда новых ощущений.
Однако эта любовь -- чувство не примитивное, а весьма сложное. То, что в ней порождено чисто чувственными инстинктами юности, самому Дориану представляется чем-то возвышенным, далеким от чувственности, -- и по этой причине оно еще опаснее.
Именно те страсти, природу которых мы неверно понимаем, сильнее всего властвуют над нами.
А слабее всего бывают чувства, происхождение которых нам понятно.
И часто человек воображает, будто он производит опыт над другими, тогда как в действительности производит опыт над самим собой.
Так размышлял лорд Генри, когда раздался стук в дверь. Вошел камердинер и напомнил ему, что пора переодеваться к обеду.
Лорд Генри встал и выглянул на улицу.
Закатное солнце обливало пурпуром и золотом верхние окна в доме напротив, и стекла сверкали, как листы раскаленного металла.
Небо над крышами было блеклорозовое.
А лорд Генри думал о пламенной юности своего нового друга и пытался угадать, какая судьба ждет Дориана.
Вернувшись домой около половины первого ночи, он увидел на столе в прихожей телеграмму.
Дориан Грей извещал его о своей помолвке с Сибилой Вэйн.
ГЛАВА V
-- Мама, мама, я так счастлива! -- шептала девушка, прижимаясь щекой к коленям женщины с усталым, поблекшим лицом, которая сидела спиной к свету, в единственном кресле убогой и грязноватой гостиной.-- Я так счастлива, -- повторила Сибила.-- И ты тоже должна радоваться!
Миссис Вэйн судорожно обняла набеленными худыми руками голову дочери.
-- Радоваться? -- отозвалась она.-- Я радуюсь, Сибила, только тогда, когда вижу тебя'на сцене.
Ты не должна думать ни о чем, кроме театра.
Мистер Айзекс сделал нам много добра. И мы еще до сих пор не вернули ему его деньги...
Девушка подняла голову и сделала недовольную гримаску.
-- Деньги? -- воскликнула она.-- Ах, мама, какие пустяки!
Любовь важнее денег.
-- Мистер Айзекс дал нам вперед пятьдесят фунтов, чтобы мы могли уплатить долги и как следует снарядить в дорогу Джеймса.
Не забывай этого, Сибила.
Пятьдесят фунтов -- большие деньги.
Мистер Айзекс к нам очень внимателен...
-- Но он не джентльмен, мама! И мне противна его манера разговаривать со мной, -- сказала девушка, вставая и подходя к окну.
-- Не знаю, что бы мы стали делать, если бы не он, -- ворчливо возразила мать.
Сибила откинула голову и рассмеялась.
-- Он нам больше не нужен, мама.
Теперь нашей жизнью будет распоряжаться Прекрасный Принц.
Она вдруг замолчала.
Кровь прилила к ее лицу, розовой тенью покрыла щеки.
От учащенного дыхания раскрылись лепестки губ.
Они трепетали.
Знойный ветер страсти налетел и, казалось, даже шевельнул мягкие складки платья.
-- Я люблю его, -- сказала Сибила просто.
-- Глупышка! Ох, глупышка! -- как попугай твердила мать в ответ.
И движения ее скрюченных пальцев, унизанных дешевыми перстнями, придавали этим словам что-то жутконелепое.
Девушка снова рассмеялась.
Радость плененной птицы звенела в ее смехе.
Той же радостью сияли глаза, и Сибила на мгновение зажмурила их, словно желая скрыть свою тайну.
Когда же она их снова открыла, они были затуманены мечтой.
Узкогубая мудрость взывала к ней из обтрепанного кресла, проповедуя благоразумие и осторожность, приводя сентенции из книги трусости, выдающей себя за здравый смысл.
Сибила не слушала.
Добровольная пленница Любви, она в эти минуты была не одна.
Ее принц, Прекрасный Принц, был с нею.
Она призвала Память, и Память воссоздала его образ.
Она выслала душу свою па поиски, и та привела его.
Его поцелуй еще пылал на ее губах, веки еще согревало его дыхание.
Мудрость между тем переменила тактику и заговорила о необходимости проверить, навести справки...