Этот молодой человек, должно быть, богат.
Если так, надо подумать о браке...
Но волны житейской хитрости разбивались об уши Сибилы, стрелы коварства летели мимо.
Она видела только, как шевелятся узкие губы, и улыбалась.
Вдруг она почувствовала потребность заговорить.
Насыщенное словами молчание тревожило ее.
-- Мама, мама, -- воскликнула она.-- За что он так любит меня?
Я знаю, за что я полюбила его: он прекрасен, как сама Любовь.
Но что он нашел во мне?
Ведь я его не стою...
А всетаки, -- пе знаю отчего, -- хотя я совсем его недостойна, я ничуть не стыжусь этого.
Я горда, ох, как горда своей любовью!
Мама, ты моего отца тоже любила так, как я люблю Прекрасного Принца?
Лицо старой женщины побледнело под толстым слоем дешевой пудры, сухие губы искривила судорожная гримаса боли.
Сибила подбежала к матери, обняла ее и поцеловала.
-- Прости, мамочка!
Знаю, тебе больно вспоминать об отце.
Это потому, что ты горячо его любила.
Ну, не будь же так печальна!
Сегодня я счастлива, как ты была двадцать лет назад.
Ах, не мешай мне стать счастливой на всю жизнь!
-- Дитя мое, ты слишком молода, чтобы влюбляться.
И притом -- что тебе известно об этом молодом человеке?
Ты даже имени его пе знаешь.
Все это в высшей степени неприлично. Право, в такое время, когда Джеймс уезжает от нас в Австралию и у меня столько забот, тебе следовало бы проявить больше чуткости...
Впрочем, если окажется, что он богат...
-- Ах, мама, мама, не мешай моему счастью!
Миссис Вэйн взглянула на дочь -- и заключила ее в объятия. Это был один из тех театральных жестов, которые у актеров часто становятся как бы "второй натурой".
В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошел коренастый, несколько неуклюжий юноша с взлохмаченными темными волосами и большими руками и ногами.
В нем не было и следа того тонкого изящества, которое отличало его сестру.
Трудно было поверить, что они в таком близком родстве.
Миссис Вэйн устремила глаза на сына, и улыбка ее стала шире.
Сын в эту минуту заменял ей публику, и она чувствовала, что они с дочерью представляют интересное зрелище.
-- Ты могла бы оставить и для меня несколько поцелуев, Сибила, -- сказал юноша с шутливым упреком.
-- Да ты же не любишь целоваться, Джим, -- отозвалась Сибила.Тыугрюмый старый медведь!Она подскочила к брату и обняла его.
Джеймс Вэйн нежно заглянул ей в глаза.
-- Пойдем погуляем напоследок, Сибила.
Наверное, я никогда больше не вернусь в этот противный Лондон.
И вовсе не жалею об этом.
-- Сын мой, не говори таких ужасных вещей! -- пробормотала миссис Вэйн со вздохом и, достав какой-то мишурный театральный наряд, принялась .чинить его.
Она была несколько разочарована тем, что Джеймс не принял участия в трогательной сцеве, -- ведь эта сцена тогда была бы еще эффектнее.
-- А почему не говорить, раз это правда, мама?
-- Ты очень огорчаешь меня, Джеймс.
Я надеюсь, что ты вернешься из Австралии состоятельным человеком.
В колониях не найдешь хорошего общества. Да, ничего похожего на приличное общество там и в помине нет... Так что, когда наживешь состояние, возвращайся па родину и устраивайся в Лондоне.
-- "Хорошее общество", подумаешь! -- буркнул Джеймс.-- Очень оно мне нужно!
Мне бы только заработать денег, чтобы ты и Сибила могли уйти из театра.
Ненавижу я его!
-- Ах, Джеймс, какой же ты ворчун! -- со смехом сказала Сибила.-- Так ты вправду хочешь погулять со мной?
Чудесно!