Сибила может сделать блестящую партию.
И они будут прелестной парой, -- он замечательно красив, его красота всем бросается в глаза.
Джеймс проворчал что-то себе под нос, барабаня пальцами по стеклу.
Он обернулся к матери и хотел что-то еще сказать, но в эту минуту дверь отворилась и вбежала Сибила.
-- Что это у вас обоих такой серьезный вид? -- воскликнула она.-- В чем дело?
-- Ни в чем, -- сказал Джеймс.-- Не все же смеяться, иной раз надо и серьезным быть.
Ну, прощай, мама. Я приду обедать к пяти.
Все уложено, кроме рубашек, так что ты не беспокойся.
-- До свиданья, сын мой, -- отозвалась миссис Вэйн и величественно, но с натянутым видом кивнула Джеймсу.
Ее сильно раздосадовал тон, каким он говорил с ней, а выражение его глаз пугало ее.
-- Поцелуй меня, мама, -- сказала Сибила.
Ее губы, нежные, как цветочные лепестки, коснулись увядшей щеки и согрели ее.
-- О дитя мое, дитя мое! -- воскликнула миссис Вэйн, поднимая глаза к потолку в поисках воображаемой галерки.
-- Ну, пойдем, Сибила! -- нетерпеливо позвал Джеймс.
Он пе выносил аффектации, к которой так склонна была его мать.
Брат и сестра вышли на улицу, где солнечный свет спорил с ветром, нагонявшим тучки, и пошли по унылой ЮстонРод.
Прохожие удивленно посматривали на угрюмого и нескладного паренька в дешевом, плохо сшитом костюме, шедшего с такой изящной и грациозной девушкой.
Он напоминал деревенщинусадовника с прелестной розой.
По временам Джим хмурился, перехватывая чей-нибудь любопытный взгляд.
Он терпеть не мог, когда на него глазели, -- чувство, знакомое гениям только на закате жизни, но никогда не оставляющее людей заурядных.
Сибила же совершенно не замечала, что ею любуются.
В ее смехе звенела радость любви.
Она думала о Прекрасном Принце, но, чтобы ничто не мешало ей упиваться этими мыслями, не говорила о нем, а болтала о корабле, на котором будет плавать Джеймс, о золоте, которое он непременно найдет в Австралии, о воображаемой красивой п богатой девушке, которую он спасет, освободив из рук разбойников в красных рубахах.
Сибила и мысли не допускала, что Джеймс на всю жизнь останется простым матросом, или третьим помощником капитана, или кем-либо в таком роде.
Нет, нет!
Жизнь моряка ужасна!
Сидеть, как птица в клетке, на каком-нибудь противном корабле, когда его то и дело атакуют с хриплым ревом горбатые волны, а злой ветер гнет мачты и рвет паруса на длинные свистящие ленты!
Как только корабль прибудет в Мельбурн, Джеймсу следует вежливо сказать капитану "прости" и высадиться на берег и сразу же отправиться на золотые прииски.
Недели не пройдет, как он найдет большущий самородок чистого золота, какого еще никто никогда не находил, и перевезет его на побережье в фургоне под охраной шести конных полицейских.
Скрывающиеся в зарослях бандиты трижды нападут на них, произойдет кровопролитная схватка, и бандиты будут отброшены...
Или нет, не надо никаких золотых приисков, там ужас что творится, люди отравляют друг друга, в барах стрельба, ругань.
Лучше Джеймсу стать мирным фермером, разводить овец. И в один прекрасный вечер, когда он верхом будет возвращаться домой, он увидит, как разбойник на черном коне увозит прекрасную знатную девушку, пустится за ним в погоню и спасет красавицу.
Ну а потом она, конечно, влюбится в него, а он -- в нее, и они поженятся, вернутся в Лондон и будут жить здесь, в большущем доме.
Да, да, Джеймса ждут впереди чудесные приключения.
Только он должен быть хорошим, не кипятиться и не транжирить денег.
-- Ты слушайся меня, Джеймс. Хотя я старше тебя только на год, я гораздо лучше знаю жизнь...
Да смотри же, пиши мне с каждой почтой! И молись перед сном каждый вечер, а я тоже буду молиться за тебя.
И через несколько лет ты вернешься богатым и счастливым.
Джеймс слушал сестру угрюмо и молча.
С тяжелым сердцем уезжал он из дому.
Да и не только предстоящая разлука удручала его и заставляла сердито хмуриться.
При всей своей неопытности юноша остро чувствовал, что Сибиле угрожает опасность.
От этого светского щеголя, который вздумал за ней ухаживать, добра не жди!
Он был аристократ -- и Джеймс ненавидел его, ненавидел безотчетно, в силу какого-то классового инстинкта, ему самому непонятного и потому еще более властного.
Притом Джеймс, зная легкомыслие и пустое тщеславие матери, чуял в этом грозную опасность для Сибилы и ее счастья.
В детстве мы любим родителей. Став взрослыми, судим их. И бывает, что мы их прощаем.
Мать!
Джеймсу давно хотелось задать ей один вопрос -- вопрос, который мучил его вот уже много месяцев.
Фраза, случайно услышанная в театре, глумливое шушуканье, донесшееся до него раз вечером, когда он ждал мать у входа за кулисы, подняли в голове Джеймса целую бурю мучительных догадок.
Воспоминание об этом и сейчас ожгло его, как удар хлыста по лицу.