-- Да, -- отозвался Дориан Грей.-- Здесь я нашел ее, богиню среди простых смертных.
Когда она играет, забываешь все на свете.
Это неотесанное простонародье, люди с грубыми лицами и вульгарными манерами, совершенно преображаются, когда она на сцене.
Они сидят, затаив дыхание, и смотрят на нее.
Они плачут и смеются по ее воле.
Она делает их чуткими, как скрипка, она их одухотворяет, и тогда я чувствую -- это люди из той же плоти и крови, что и я.
-- Из той же плоти и крови?
Ну, надеюсь, что нет! -- воскликнул лорд Генри, разглядывавший в бинокль публику на галерке.
-- Не слушайте его, Дориан, -- сказал художник.-- Я понимаю, что вы хотите сказать, и верю в эту девушку.
Если вы ее полюбили, значит, она хороша. И, конечно, девушка, которая так влияет на людей, обладает душой прекрасной и возвышенной.
Облагораживать свое поколение -- это немалая заслуга.
Если ваша избранница способна вдохнуть душу в тех, кто до сих пор существовал без души, если она будит любовь к прекрасному в людях, чья жизнь грязна и безобразна, заставляет их отрешиться от эгоизма и проливать слезы сострадания к чужому горю, -- она достойна вашей любви, и мир должен преклоняться перед ней.
Хорошо, что вы женитесь на ней.
Я раньше был другого мнения, но теперь вижу, что это хорошо.
Сибилу Вэйн боги создали для вас.
Без нее жизнь ваша была бы неполна.
-- Спасибо, Бэзил, -- сказал Дориан Грей, пожимая ему руку.-- Я знал, что вы меня поймете.
А Гарри просто в ужас меня приводит своим цинизмом...
Ага, вот и оркестр!
Он прескверный, но играет только каких-нибудь пять минут.
Потом поднимется занавес, и вы увидите ту, которой я отдам всю жизнь, которой я уже отдал лучшее, что есть во мне.
Через четверть часа на сцену под гром рукоплесканий вышла Сибила Вэйн.
Ею и в самом деле можно было залюбоваться, и даже лорд Генри сказал себе, что никогда еще не видывал девушки очаровательнее.
В ее застенчивой грации и робком выражении глаз было чтото, напоминавшее молодую лань.
Когда она увидела переполнявшую зал восторженную толпу, на щеках ее вспыхнул легкий румянец, как тень розы в серебряном зеркале.
Она отступила на несколько шагов, и губы ее дрогнули.
Бэзил Холлуорд вскочил и стал аплодировать.
Дориан сидел неподвижно, как во сне, и не сводил с нее глаз.
А лорд Генри все смотрел в бинокль и бормотал:
"Прелесть! Прелесть!"
Сцена представляла зал в доме Капулетти. Вошел Ромео в одежде монаха, с ним Меркуцио и еще несколько приятелей.
Снова заиграл скверный оркестр, и начались танцы.
В толпе неуклюжих и убого одетых актеров Сибила Вэйн казалась существом из другого, высшего мира.
Когда она танцевала, стан ее покачивался, как тростник над водой.
Шея изгибом напоминала белоснежную лилию, а руки были словно выточены из слоновой кости.
Однако она оставалась до странности безучастной.
Лицо ее не выразило никакой радости, когда она увидела Ромео.
И первые слова Джульетты:
Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно К своей руке: лишь благочестье в ней. Есть руки у святых: их может, верно, Коснуться пилигрим рукой своей как и последовавшие за ними реплики во время короткого диалога, прозвучали фальшиво. Голос был дивный, но интонации совершенно неверные.
И этот неверно взятый тон делал стихи неживыми, выраженное в них чувство -- неискренним.
Дориан Грей смотрел, слушал -- и лицо его становилось все бледнее.
Он был поражен, встревожен.
Ни лорд Генри, ни Холлуорд не решались заговорить с ним.
Сибила Вэйн казалась им совершенно бездарной, и они были крайне разочарованы.
Понимая, однако, что подлинный пробный камень для всякой актрисы, играющей Джульетту, -- это сцена на балконе во втором акте, они выжидали.
Если Сибиле и эта сцена не удастся, значит, у нее нет даже искры таланта.
Она была обворожительно хороша, когда появилась на балконе в лунном свете, -- этого нельзя было отрицать.
Но игра ее была нестерпимо театральна -- и чем дальше, тем хуже.
Жесты были искусственны до нелепости, произносила она все с преувеличенным пафосом.
Великолепный монолог: