При слабом свете, затененном желтыми шелковыми шторами, лицо на портрете показалось ему изменившимся.
Выражение было какое-то другое, -- в складке рта чувствовалась жестокость.
Как странно!
Отвернувшись от портрета, Дориан подошел к окну и раздвинул шторы.
Яркий утренний свет залил комнату и разогнал причудливые тени, прятавшиеся по сумрачным углам.
Однако в лице портрета попрежнему заметна была какая-то странная перемена, она даже стала явственнее.
В скользивших по полотну ярких лучах солнца складка жестокости у рта видна была так отчетливо, словно Дориан смотрелся в зеркало после какого-то совершенного им преступления.
Он вздрогнул и, торопливо взяв со стола овальное ручное зеркало в украшенной купидонами рамке слоновой кости (один из многочисленных подарков лорда Генри), погляделся в него.
Нет, его алые губы не безобразила такая складка, как на портрете.
Что же это могло значить?
Дориан протер глаза и, подойдя к портрету вплотную, снова стал внимательно рассматривать его.
Краска, несомненно, была нетронута, никаких следов подрисовки. А между тем выражение лица явно изменилось.
Нет, это ему не почудилось -- страшная перемена бросалась в глаза.
Сев в кресло, Дориан усиленно размышлял.
И вдруг в его памяти всплыли слова, сказанные им в мастерской Бэзила Холлуорда в тот день, когда портрет был окончен.
Да, он их отлично г помнил.
Он тогда высказал безумное желание, чтобы портрет старел вместо него, а он оставался вечно молодым, чтобы его красота не поблекла, а печать страстей и пороков ложилась на лицо портрета. Да, он хотел, чтобы следы страданий и тяжких дум бороздили лишь его изображение на полотне, а сам он сохранил весь нежный цвет и прелесть своей, тогда еще впервые осознанной, юности.
Неужели его желание исполнилось?
Нет, таких чудес не бывает!
Страшно даже и думать об этом.
А между тем -- вот перед ним его портрет со складкой жестокости у губ.
Жестокость?
Разве он поступил жестоко?
Виноват во всем пе он, виновата Сибила.
Он воображал ее великой артисткой и за это полюбил.
А она его разочаровала.
Она оказалась ничтожеством, недостойным его любви.
Однако сейчас он с безграничной жалостью вспомнил ту минуту, когда она лежала у его ног и плакала, как ребенок, вспомнил, с каким черствым равнодушием смотрел тогда на нее.
Зачем он так создан, зачем ему дана такая душа?..
Однако разве и он не страдал?
За те ужасные три часа, пока шел спектакль, он пережил столетия терзаний, вечность мук.
Его жизнь, уж во всяком случае, равноценна ее жизни.
Пусть он ранил Сибилу навек -- но и она на время омрачила его жизнь.
Притом женщины переносят горе легче, чем мужчины, так уж они создалы!
Они живут одними чувствами, только ими и заняты.
Они и любовников заводят лишь для того, чтобы было кому устраивать сцены.
Так говорит лорд Генри, а лорд Генри знает женщин.
К чему же тревожить себя мыслями о Сибиле Вэйп?
Ведь она больше для него не существует.
Ну а портрет?
Как тут быть?
Портрет храпит тайну его жизни и может всем ее поведать.
Портрет научил его любить собственную красоту, -- неужели тот же портрет заставит его возненавидеть собственную душу?
Как ему и смотреть теперь на это полотно?
Нет, нет, все это только обман чувств, вызванный душевным смятением.
Он пережил ужасную ночь -- вот ему и мерещится чтото.
В мозгу его появилось то багровое пятнышко, которое делает человека безумным.
Портрет ничуть не изменился, и воображать это -- просто сумасшествие.
Но человек на портрете смотрел на него с жестокой усмешкой, портившей прекрасное лицо.
Золотистые волосы сияли в лучах утреннего солнца, голубые глаза встречались с глазами живого Дориана.