Среди моих недругов нет ни единого глупца.
Все они -- люди мыслящие, достаточно интеллигентные и потому умеют меня ценить.
Ты скажешь, что мой выбор объясняется тщеславием?
Что ж, пожалуй, это верно.
-- И я так думаю, Гарри.
Между прочим, согласно твоей схеме, я тебе не друг, а просто приятель?
-- Дорогой мой Бэзил, ты для меня гораздо больше, чем "просто приятель".
-- И гораздо меньше, чем друг?
Значит, что-то вроде брата, не так ли?
-- Ну, нет!
К братьям своим я не питаю нежных чувств.
Мой старший брат никак не хочет умереть, а младшие только это и делают.
-- Гарри! -- остановил его Холлуорд, нахмурив брови.
-- Дружище, это же говорится не совсем всерьез.
Но, признаюсь, я действительно не терплю свою родню.
Это потому, должно быть, что мы не выносим людей с теми же недостатками, что у нас.
Я глубоко сочувствую английским демократам, которые возмущаются так называемыми "пороками высших классов".
Люди низшего класса инстинктивно понимают, что пьянство, глупость и безнравственность должны быть их привилегиями, и если кто-либо из нас страдает этими пороками, он тем самым как бы узурпирует их права.
Когда бедняга Саусуорк вздумал развестись с женой, негодование масс было прямотаки великолепно.
Между тем я не поручусь за то, что хотя бы десять процентов пролетариев ведет добродетельный образ жизни.
-- Во всем, что ты тут нагородил, нет ни единого слова, с которым можно согласиться, Гарри! И ты, конечно, сам в это не веришь.
Лорд Генри погладил каштановую бородку, похлопал своей черной тростью с кисточкой по носку лакированного ботинка.
-- Какой ты истый англичанин, Бэзил!
Вот уже второй раз я слышу от тебя это замечание.
Попробуй высказать какую-нибудь мысль типичному англичанину, -- а это большая неосторожность! -- так он и не подумает разобраться, верная это мысль или неверная.
Его интересует только одно: убежден ли ты сам в том, что говоришь.
А между тем важна идея, независимо от того, искренне ли верит в нее тот, кто ее высказывает.
Идея, пожалуй, имеет тем большую самостоятельную ценность, чем менее верит в нее тот, от кого она исходит, ибо она тогда не отражает его желаний, нужд и предрассудков...
Впрочем, я не собираюсь обсуждать с тобой политические, социологические или метафизические вопросы.
Люди меня интересуют больше, чем их принципы, а интереснее всего -- люди без принципов.
Поговорим о Дориане Грее.
Часто вы встречаетесь?
-- Каждый день.
Я чувствовал бы себя несчастным, если бы не виделся с ним ежедневно.
Я без него жить не могу.
-- Вот чудеса!
А я-то думал, что ты всю жизнь будешь любить только свое искусство.
-- Дориан для меня теперь -- все мое искусство, -- сказал художник серьезно.-- Видишь ли, Гарри, иногда я думаю, что в истории человечества есть только два важных момента.
Первый -- это появление в искусстве новых средств выражения, второй -- появление в нем нового образа.
И лицо Дориана Грея когда-нибудь станет для меня тем, чем было для венецианцев изобретение масляных красок в живописи или для греческой скульптуры -- лик Антиноя.
Конечно, я пишу Дориана красками, рисую, делаю эскизы...
Но дело не только в этом.
Он для меня гораздо больше, чем модель или натурщик.
Я не говорю, что не удовлетворен своей работой, я не стану тебя уверять, что такую красоту невозможно отобразить в искусстве.
Нет ничего такого, чего не могло бы выразить искусство. Я вижу -- то, что я написал со времени моего знакомства с Дорианом Греем, написано хорошо, это моя лучшая работа.
Не знаю, как это объяснить и поймешь ли ты меня... Встреча с Дорианом словно дала мне ключ к чему-то совсем новому в живописи, открыла мне новую манеру письма.
Теперь я вижу вещи в ином свете и все воспринимаю поиному.
Я могу в своем искусстве воссоздавать жизнь средствами, которые прежде были мне неведомы.
"Мечта о форме в дни, когда царствует мысль", -- кто это сказал?
Не помню. И такой мечтой стал для меня Дориан Грей.