Если портрету суждено меняться, пусть меняется.
Зачем так глубоко в это вдумываться?
Ведь наблюдать этот процесс будет истинным наслаждением!
Портрет даст ему возможность изучать самые сокровенные свои помыслы.
Портрет станет для него волшебным зеркалом.
В этом зеркале он когда-то впервые понастоящему увидел свое лицо, а теперь увидит свою душу.
И когда для его двойника на полотне наступит зима, он, живой Дориан Грей, будет все еще оставаться на волнующепрекрасной грани весны и лета.
Когда с лица на портрете сойдут краски и оно станет мертвенной меловой маской с оловянными глазами, лицо живого Дориана будет попрежнему сохранять весь блеск юности.
Да, цвет его красоты не увянет, пульс жизни никогда не ослабнет.
Подобно греческим богам, он будет вечно сильным, быстроногим и жизнерадостным.
Не все ли равно, что станется с его портретом?
Самому-то ему ничто не угрожает, а только это и важно.
Дориан Грей, улыбаясь, поставил экран на прежнее место перед портретом, и пошел в спальню, где его ждал камердинер.
Через час он был уже в опере, и лорд Генри сидел позади, облокотясь на его кресло.
ГЛАВА IX
На другое утро, когда Дориан сидел за завтраком, пришел Бэзил Холлуорд.
-- Очень рад, что застал вас, Дориан, -- сказал он серьезным тоном.-- Я заходил вчера вечером, но мне сказали, что вы в опере.
Разумеется, я не поверил и жалел, что не знаю, где вы находитесь.
Я весь вечер ужасно тревожился и, признаться, даже боялся, как бы за одним несчастьем не последовало второе.
Вам надо было вызвать меня телеграммой, как только вы узнали...
Я прочел об этом случайно в вечернем выпуске
"Глоба", который попался мне под руку в клубе...
Тотчас поспешил к вам, да, к моему великому огорчению, не застал вас дома.
И сказать вам не могу, до чего меня потрясло это несчастье!
Понимаю, как вам тяжело...
А где же вы вчера были?
Вероятно, ездили к ее матери?
В первую минуту я хотел поехать туда вслед за вами -- адрес я узнал из газеты.
Это, помнится, где-то на ЮстонРод?
Но я побоялся, что буду там лишний, -- чем можно облегчить такое горе?
Несчастная мать!
Воображаю, в каком она состоянии!
Ведь это ее единственная дочь?
Что она говорила?
-- Мой милый Бэзил, откуда мне знать? -- процедил Дориан Грей с недовольным и скучающим видом, потягивая желтоватое вино из красивого, усеянного золотыми бусинками венецианского бокала.-- Я был в опере.
Напрасно и вы туда не приехали.
Я познакомился вчера с сестрой Гарри, леди Гвендолен, мы сидели у нее в ложе.
Обворожительная женщина! И Патти пела божественно.
Не будем говорить о неприятном.
О чем не говоришь, того как будто и не было.
Вот и Гарри всегда твердит, что только слова придают реальность явлениям.
Ну а что касается матери Сибилы... Она не одна, у нее есть еще сын, и, кажется, славный малый.
Но он не актер.
Он моряк или что-то в этом роде.
Ну, расскажитека лучше о себе. Что вы сейчас пишете?
-- Вы... были... в опере? -- с расстановкой переспросил Бэзил, и в его изменившемся голосе слышалось глубокое огорчение.-- Вы поехали в оперу в то время, как Сибила Вэйн лежала мертвая в какой-то грязной каморке?
Вы можете говорить о красоте других женщин и о божественном пении Патти, когда девушка, которую вы любили, еще даже не обрела покой в могиле?
Эх, Дориан, вы бы хоть подумали о тех ужасах, через которые еще предстоит пройти ее бедному маленькому телу!
-- Перестаньте, Бэзил!
Я не хочу ничего слушать! -- крикнул Дориан и вскочил.-- Не говорите больше об этом.