Вы из тех людей, которые гордятся своим постоянством, а на самом деле и у вас все зависит от настроения.
Разница только та, что эти ваши настроения -- просто необъяснимые прихоти.
Вы торжественно уверяли меня, что ни за что на свете не пошлете мой портрет на выставку, -- вы это, конечно, помните?
И Гарри вы говорили то же самое.
Дориан вдруг умолк, и в глазах его блеснул огонек.
Он вспомнил, как лорд Генри сказал ему раз полушутя:
"Если хотите провести презанятные четверть часа, заставьте Бэзила объяснить вам, почему он не хочет выставлять ваш портрет.
Мне он это рассказал, и для меня это было настоящим откровением".
Ага, так, может быть, и у Бэзила есть своя тайна!
Надо выведать ее.
-- Бэзил, -- начал он, подойдя к Холлуорду очень близко и глядя ему в глаза, -- у каждого из нас есть свой секрет.
Откройте мне ваш, и я вам открою свой.
Почему вы не хотели выставлять мой портрет?
Художник вздрогнул и невольно отступил.
-- Дориан, если я вам это скажу, вы непременно посмеетесь надо мной и, пожалуй, будете меньше любить меня.
А с этим я не мог бы примириться.
Раз вы требуете, чтобы я не пытался больше увидеть ваш портрет, пусть будет так.
Ведь у меня остаетесь вы, -- я смогу всегда видеть вас.
Вы хотите скрыть от всех лучшее, что я создал в жизни? Ну что ж, я согласен.
Ваша дружба мне дороже славы.
-- Нет, вы всетаки ответьте на мой вопрос, Бэзил, -- настаивал Дориан Грей.-- Мне кажется, я имею право знать.
Страх его прошел и сменился любопытством.
Он твердо решил узнать тайну Холлуорда.
-- Сядемте, Дориан, -- сказал тот, не умея скрыть своего волнения.И прежде всего ответьте мне на один вопрос.
Вы не приметили в портрете ничего особенного? Ничего такого, что сперва, быть может, в глаза не бросалось, но потом внезапно открылось вам?
-- Ох, Бэзил! -- вскрикнул Дориан, дрожащими руками сжимая подлокотники кресла и в диком испуге глядя на художника.
-- Вижу, что заметили.
Не надо ничего говорить, Дориан, сначала выслушайте меня.
С первой нашей встречи я был словно одержим вами. Вы имели какую-то непонятную власть над моей душой, мозгом, талантом, были для меня воплощением того идеала, который всю жизнь витает перед художником как дивная мечта.
Я обожал вас.
Стоило вам заговорить с кем-нибудь , -- и я уже ревновал к нему.
Я хотел сохранить вас для себя одного и чувствовал себя счастливым, только когда вы бывали со мной.
И даже если вас не было рядом, вы незримо присутствовали в моем воображении, когда я творил.
Конечно, я никогда, ни единым словом не обмолвился об этом -- ведь вы ничего не поняли бы.
Да я и сам не очень-то понимал это.
Я чувствовал только, что вижу перед собой совершенство, и оттого мир представлялся мне чудесным, -- пожалуй, слишком чудесным, ибо такие восторги душе опасны. Не знаю, что страшнее -- власть их над душой или их утрата.
Проходили недели, а я был все так же или еще больше одержим вами.
Наконец мне пришла в голову новая идея.
Я уже ранее написал вас Парисом в великолепных доспехах и Адонисом в костюме охотника, со сверкающим копьем в руках.
В венке из тяжелых цветов лотоса вы сидели на носу корабля императора Адриана и глядели на мутные волны зеленого Нила.
Вы склонялись над озером в одной из рощ Греции, любуясь чудом своей красоты в недвижном серебре его тихих вод.
Эти образы создавались интуитивно, как того требует наше искусство, были идеальны, далеки от действительности.
Но в один прекрасный день, -- роковой день, как мне кажется иногда, -- я решил написать ваш портрет, написать вас таким, какой вы есть, не в костюме прошлых веков, а в обычной вашей одежде и в современной обстановке.
И вот... Не знаю, что сыграло тут роль, реалистическая манера письма или обаяние вашей индивидуальности, которая предстала передо мной теперь непосредственно, ничем не замаскированная, -- но, когда я писал, мне казалось, что каждый мазок, каждый удар кисти вое больше раскрывает мою тайну.
И я боялся, что, увидев портрет, люди поймут, как я боготворю вас, Дориан.
Я чувствовал, что в этом портрете выразил слишком много, вложил в него слишком много себя.
Вот тогда-то я и решил ни за что не выставлять его.
Вам было досадно -- ведь вы не подозревали, какие у меня на то серьезные причины.
А Гарри, когда я заговорил с ним об этом, высмеял меня.
Ну, да это меня ничуть не задело.