Уродства жизни, когда-то ненавистные ему, потому что возвращали к действительности, теперь по той же причине стали ему дороги.
Да, безобразие жизни стало единственной реальностью.
Грубые ссоры и драки, грязные притоны, бесшабашный разгул, низость воров и подонков общества поражали его воображение сильнее, чем прекрасные творения Искусства и грезы, навеваемые Песней.
Они были ему нужны, потому что давали забвение.
Он говорил себе, что через три дня отделается от воспоминаний.
Вдруг кучер рывком остановил кеб у темного переулка.
За крышами и ветхими дымовыми трубами невысоких домов виднелись черные мачты кораблей.
Клубы белого тумана, похожие на призрачные паруса, льнули к их реям.
-- Это где-то здесь, сэр? -- хрипло спросил кучер через стекло.
Дориан встрепенулся и окинул улицу взглядом.
-- Да, здесь, -- ответил он и, поспешно выйдя из кеба, дал кучеру обещанный второй соверен, затем быстро зашагал по направлению к набережной.
Коегде на больших торговых судах горели фонари.
Свет их мерцал и дробился в лужах.
Вдалеке пылали красные огни парохода, отправлявшегося за границу и набиравшего уголь.
Скользкая мостовая блестела, как мокрый макинтош.
Дориан пошел налево, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что никто за ним не следит.
Через семьвосемь минут он добрался до ветхого, грязного дома, вклинившегося между двумя захудалыми фабриками.
В окне верхнего этажа горела лампа.
Здесь Дориан остановился и постучал в дверь. Стук был условный.
Через минуту он услышал шаги в коридоре, и забренчала снятая с крюка дверная цепочка.
Затем дверь тихо отворилась, и он вошел, не сказав ни слова приземистому тучному человеку, который отступил во мрак и прижался к стене, давая ему дорогу.
В конце коридора висела грязная зеленая занавеска, колыхавшаяся от резкого ветра, который ворвался в открытую дверь.
Отдернув эту занавеску, Дориан вошел в длинное помещение с низким потолком, похожее на третьеразрядный танцкласс.
На стенах горели газовые рожки, их резкий свет тускло и криво отражался в засиженных мухами зеркалах.
Над газовыми рожками рефлекторы из гофрированной жести казались дрожащими кругами огня.
Пол был усыпан яркожелтыми опилками со следами грязных башмаков и темными пятнами от пролитого вина.
Несколько малайцев, сидя на корточках у топившейся железной печурки, играли в кости, болтали и смеялись, скаля белые зубы.
В одном углу, навалившись грудью на стол и положив голову на руки, сидел моряк, а у пестро размалеванной стойки, занимавшей всю стену, две изможденные женщины дразнили старика, который брезгливо чистил щеткой рукава своего пальто.
-- Ему все чудится, будто по нему красные муравьи ползают, -- с хохотом сказалаодна из женщин проходившему мимо Дориану.
Старик с ужасом посмотрел на нее и жалобно захныкал.
В дальнем конце комнаты лесенка вела в затемненную каморку.
Дориан взбежал по трем расшатанным ступенькам, и ему ударил в лицо душный запах опиума.
Он глубоко вдохнул его, и ноздри его затрепетали от наслаждения.
Когда он вошел, белокурый молодой человек, который, наклонясь над лампой, зажигал длинную тонкую трубку, взглянул на него и нерешительно кивнул ему головой.
-- Вы здесь, Адриан?
-- Где же мне еще быть? -- был равнодушный ответ.-- Со мной теперь никто из прежних знакомых и разговаривать не хочет.
-- А я думал, что вы уехали из Англии.
-- Дарлингтон палец о палец не ударит...
Мой брат наконец уплатил по векселю...
Но Джордж тоже меня знать не хочет...
Ну, да все равно, -- добавил он со вздохом.-- Пока есть вот это снадобье, друзья мне не нужны.
Пожалуй, у меня их было слишком много.
Дориан вздрогнул и отвернулся. Он обвел глазами жуткие фигуры, в самых нелепых и причудливых позах раскинувшиеся на рваных матрацах.
Судорожно скрюченные руки и ноги, разинутые рты, остановившиеся тусклые зрачки -- эта картина словно завораживала его.
Ему были знакомы муки того странного рая, в котором пребывали эти люди, как и тот мрачный ад, что открывал им тайны новых радостей.
Сейчас они чувствовали себя счастливее, чем он, ибо он был в плену у своих мыслей.
Воспоминания, как страшная болезнь, глодали его душу.
Порой перед ним всплывали устремленные на него глаза Бэзила Холлуорда.
Как ни жаждал он поскорее забыться, он почувствовал, что не в силах здесь оставаться.
Присутствие Адриана Синглтона смущало его.