— Теперь они облетают гораздо быстрее.
Три дня назад их было почти сто.
Голова кружилась считать.
А теперь это легко.
Вот и еще один полетел.
Теперь осталось только пять.
— Чего пять, милая?
Скажи своей Сьюди.
— Листьев.
На плюще.
Когда упадет последний лист, я умру.
Я это знаю уже три дня.
Разве доктор не сказал тебе?
— Первый раз слышу такую глупость! — с великолепным презрением отпарировала Сью.
— Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься?
А ты еще так любила этот плющ, гадкая девочка!
Не будь глупышкой.
Да ведь еще сегодня доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь… позволь, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного.
А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома.
Попробуй съесть немножко бульона и дай твоей Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла сбыть его редактору и купить вина для своей больной девочки и свиных котлет для себя.
— Вина тебе покупать больше не надо, — отвечала Джонси, пристально глядя в окно.
— Вот и еще один полетел.
Нет, бульона я не хочу.
Значит, остается всего четыре.
Я хочу видеть, как упадет последний лист.
Тогда умру и я.
— Джонси, милая, — сказала Сью, наклоняясь над ней, — обещаешь ты мне не открывать глаз и не глядеть в окно, пока я не кончу работать?
Я должна сдать иллюстрацию завтра.
Мне нужен свет, а то я спустила бы штору.
— Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? — холодно спросила Джонси.
— Мне бы хотелось посидеть с тобой, — сказала Сью.
— А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядела на эти дурацкие листья.
— Скажи мне, когда кончишь, — закрывая глаза, произнесла Джонси, бледная и неподвижная, как поверженная статуя, — потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист.
Я устала ждать.
Я устала думать.
Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, — лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев.
— Постарайся уснуть, — сказала Сью.
— Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника.
Я самое большее на минутку.
Смотри же, не шевелись, пока я не приду.
Старик Берман был художник, который жил в нижнем этаже под их студией.
Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома.
В искусстве Берман был неудачником.
Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его.
Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба.
Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману.
Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре.
А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц.
Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа.
В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра.