— Сьюди, надеюсь когда-нибудь написать красками Неаполитанский залив.
Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в прихожую.
— Шансы равные, — сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью.
— При хорошем уходе вы одержите победу.
А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу.
Его фамилия Берман. Кажется, он художник.
Тоже воспаление легких.
Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая.
Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет покойнее.
На другой день доктор сказал Сью:
— Она вне опасности.
Вы победили.
Теперь питание и уход — и больше ничего не нужно.
В тот же вечер Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, с удовольствием довязывая ярко-синий, совершенно бесполезный шарф, и обняла ее одной рукой — вместе с подушкой.
— Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, — начала она.
— Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких.
Он болел всего только два дня.
Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания.
Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед.
Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь.
Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща.
Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра?
Да, милая, это и есть шедевр Бермана — он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист.