— Вред? — эхом отозвалась мадам де Вионе.
— Помилуйте. Да она чудеснейшая и умнейшая из всех чудесных и умных.
— Вы и сами почти не уступаете ей, графиня, — вдохновенно заявил Уэймарш. — Она, без сомнения, весьма осведомленная особа.
Превосходно знает, как подать Европу.
И, без сомнения, неравнодушна к Стрезеру.
— Но мы все — все поголовно неравнодушны к Стрезеру! Какал же тут заслуга?! — засмеялась его оппонентка, отстаивая свою версию с полной искренностью, и наш друг замер от изумления, хотя, поймав взгляд ее неповторимо выразительных глаз, понял: объяснение еще последует.
Главное, однако, что он извлек из взятого ею тона — истина, которую тут же поведал в ответном взгляде, ироничном и печальном: признания такого рода женщина делает публично мужчине, лишь когда считает его девяностолетним.
Когда она упомянула мисс Гостри, он почувствовал, что краснеет — глупо и виновато; в присутствии Сары Покок — от самого факта ее присутствия — это было неизбежно; и чем яснее он сознавал, что выдает себя, тем гуще краснел.
Он действительно выдавал себя с головой и, смущаясь, чуть ли не терзаясь, повернул пылающее лицо к Уэймаршу, который, как ни странно, на этот раз смотрел на него, можно сказать, с желанием объясниться.
Что-то из самых глубин — что-то, восходящее к их давней-давней дружбе, во всей ее сложности, промелькнуло между ними; откуда-то сбоку на Стрезера повеяло ветерком верности — верности, стоящей за их нынешними распрями.
Сухой, прямой нрав Уэймарша — каким он себя подавал — выступил наружу, чтобы оправдаться.
«Если ты заговоришь о мисс Бэррес, у меня тоже есть о чем порассказать», словно кивал он, и, соглашаясь, что предает Стрезера, силился доказать, что делает это исключительно ради его спасения.
И опалял мрачным жаром, договаривая: «Да, у меня есть шанс спасти тебя, спасти вопреки тебе самому».
Однако именно это дружеское излияние подтвердило Стрезеру, что дела его, как никогда, плохи.
Другой вывод, к которому он пришел: между его приятелем и интересами, представляемыми Сарой Покок, существует тесная связь.
Вне всякого сомнения, Уэймарш с самого начала состоял в переписке с миссис Ньюсем. Яснее ясного все это отпечаталось у него на лице:
«Да, да! Ты чувствуешь на себе мою руку — словно возвещало оно, — но только потому, что из твоего затхлого Старого Света мне должно было извлечь лишь одно — собрать осколки, в которые он тебя превратил».
Словом, потребовалось не больше мгновения, чтобы Стрезер не только прочел все это, но и признал, что за это мгновение атмосфера очистилась.
Наш друг понял и принял; он осознал, что только так они и могли объясниться.
Теперь все было сказано, и он отметил в себе нечто вроде разумного великодушия. Так, так!
Стало быть, вместе с сумрачной Сарой — сумрачной, несмотря на ее благорасположение, — Уэймарш уже с десяти утра хлопотал о его спасении.
Если бы это было в его силах! Только куда ему, с его поистине доброй, но предельно ограниченной душой!
В результате этой массы навалившихся на него впечатлений Стрезер, со своей стороны, решил раскрыться ровно настолько, насколько это было абсолютно необходимо.
Он и раскрылся как нельзя меньше и после короткой паузы — неизмеримо короче, чем наш экскурс в ту картину, которая отразилась в его душе, — обращаясь к миссис Покок, сказал:
— Все так. Все, как им угодно! Мисс Гостри существует только для меня, а остальным и глаза в ее сторону косить нечего.
Ее обществом я пользуюсь единолично!
— Очень мило с вашей стороны предупредить меня, — отвечала, глядя мимо него, Сара, которую, как явствовало из направления ее взгляда, это ущемление в правах толкало на минутный и, скажем прямо, безрассудный союз с мадам де Вионе.
— Надеюсь, ее отсутствие меня не слишком обездолит.
— А ведь знаете, — мгновенно откликнулась мадам де Вионе, хотя такая мысль может прийти в голову! — он вовсе ее не стесняется.
Она, право, по-своему очень и очень недурна.
— Ах, очень и очень! — рассмеялся Стрезер, несколько обескураженный странной ролью, которую ему навязывали.
— А вот мне, знаете ли, обидно, — сказала мадам де Вионе, продолжая ту же игру, — что вы так мало пользуетесь моим обществом.
Не соблаговолите ли назвать день и час, когда вы посетите меня — и лучше раньше, чем позже.
В любое удобное для вас время. Я буду дома. Вот так — я даже вас зазываю.
Он нашелся не сразу, и, пока обдумывал ответ, Уэймарш и миссис Покок — так ему казалось — замерли в ожидании.
— Я совсем недавно к вам наведывался.
На прошлой неделе — когда Чэда не было в городе.
— Знаю, знаю. Меня тоже не было.
Вы превосходно умеете выбрать время!
Только не надейтесь, что я снова буду в отсутствии. Я никуда не уеду, — заявила мадам де Вионе, — пока миссис Покок в Париже.
— К счастью, вам придется недолго хранить ваш обет, — любезно заверила ее Сара, — на этот раз я в Париже не задержусь.
В мои планы входит посетить и другие страны.
У меня там столько друзей — очаровательные люди! — Казалось, ее голос таял при одном воспоминании об этих людях.
— Тем паче, — весело отозвалась ее гостья. — Тем больше у меня оснований.
Так, скажем, завтра или послезавтра? — обернулась она к Стрезеру.
— А лучше всего во вторник.
— Тогда во вторник. С удовольствием.
— В половине шестого… или в шесть?
Это звучало смешно, однако, к его удивлению, миссис Покок и Уэймарш с напряженным вниманием ждали, что он ответит.
Словно оба сговорились и пришли на спектакль под названием