— Сколько ни бьюсь, — говорил Стрезер мадам де Вионе несколько дней спустя, — не могу вытянуть из них даже случайного признания, что Чэд уже не тот молодой человек, какого они последние три года с неодобрением наблюдали с другой стороны океана.
Они упорно отмалчиваются на этот счет; хотя, должен признать, в качестве политики — parti pris, игры с дальним прицелом, как это у вас называется, — такой образ действий весьма примечателен.
Настолько примечателен, что наш друг, мысленно представив себе эту тактику во всем объеме, остановился перед любезной хозяйкой. Его визит не длился еще и десяти минут, а он уже, поднявшись со стула, в надежде одолеть волнение, вышагивал перед ней взад и вперед, как имел обыкновение вышагивать перед Марией Гостри.
Он явился в назначенное время, минута в минуту, но был весь как на иголках, раздираемый между желанием обо всем ей рассказать и сомнением, есть ли ему что рассказать.
За короткий промежуток между встречами его впечатления, вопреки возникшему в их отношениях осложнению, умножились — впрочем, он уже откровенно, уже прилюдно признал это осложнение.
Если мадам де Вионе на глазах у Сары втащила его в свою лодку, на сегодняшний день не было ни грана сомнений, что он там остался, а его мысли часами были заняты лишь одним: как содействовать тому, чтобы ее лодка плыла.
В эту минуту они с мадам де Вионе были, как никогда, заодно, и он воздержался от восклицаний и укоров — они замерли у него на губах еще в отеле.
Ему нужно было сказать ей вещи поважнее, чем попрекать неловким положением, в которое она его поставила, тем более что, как он очень быстро рассудил, положение это было скорее всего неизбежно.
Однако такая точка зрения — вернее, позиция — не разъясняла и половины из того, что, по его расчетам, входило в предостережение, которое мадам де Вионе предстояло выслушать, как только он перешагнет ее порог.
Она отвечала очень кротко: он слишком спешит; и добавила добродушно, что, если она сохраняет спокойствие, ему, несомненно, сам Бог велел.
Он сразу ощутил ее присутствие, сразу почувствовал, насколько ее тон и все в ней действуют на него умиротворяюще и прежде всего — один из признаков ее благотворного влияния, — с какой приятностью он беседует с ней.
К тому моменту, когда он изложил, почему его впечатления — даром что они умножились — не переставали внушать ему беспокойство, казалось, он провел с ней в дружеской беседе не минуты, а часы.
Беспокойство же его вызывалось тем, что Сара была умна — умнее, чем до сих пор имела случай это обнаружить.
Нет, он не стал бы утверждать, будто ее проницательность явилась частичным следствием прямого доступа в глубины, которыми отличалась ее мать, да и, учитывая всю глубину прозорливости миссис Ньюсем, снаряд, туда опущенный, вряд ли достиг бы дна. Однако нашего друга нет-нет да посещали опасения, что при наметившихся темпах сближения с миссис Покок, он, пожалуй, вскоре вынужден будет признать, что ему порой начинает казаться, будто он имеет дело с самой миссис Ньюсем.
Сара, надо полагать, непременно догадается, что происходит у него в душе, и это, естественно, позволит ей еще больше его терзать, а с того момента, когда она будет знать наверняка, она сможет терзать его всласть.
— Но почему «сможет»? — Его собеседницу явно поразил употребленный им глагол.
— Так уж я устроен — думаю обо всем сразу.
— Вот уж чего ни в коем случае не нужно делать, — улыбнулась она.
— Думать нужно о как можно меньшем числе вещей.
— Да, но тогда нужно уметь сделать правильный выбор.
Я только хотел сказать — я ведь изъясняюсь не без усилий, — что миссис Покок как раз очень удобно наблюдать за мной.
Я некоторым образом пребываю в подвешенном состоянии, и ей видно, как я кручусь и дергаюсь.
Ну да ничего, я выдержу.
Покручусь и выкручусь.
Мадам де Вионе не преминула оценить эту картину и, по его ощущению, искренне сказала:
— Не знаю никого, кто вел бы себя с женщиной таким рыцарем, как вы со мной.
Рыцарем он и хотел быть; но даже под утверждающим его рыцарство взглядом чарующих глаз не мог поступиться истиной.
— Когда я говорю о подвешенном состоянии, — рассмеялся он, — я имею в виду также и решение своей судьбы.
— О да… и вашей также!
Этим она умаляла его благородство, и поэтому посмотрела на него еще ласковее.
— Однако я не собираюсь занимать вас разговором о своей особе, — продолжал он.
— Это мои маленькие беды, и я упомянул о них просто как о части тех козырей, которыми владеет миссис Покок.
Нет, нет! Как ни велико было искушение, как ни томила неопределенность, каким бы облегчением ни было сейчас открыть душу, он не станет говорить с ней о миссис Ньюсем, не станет перекладывать на ее плечи беспокойство, овладевшее им, когда Сара Покок с явным расчетом избегала упоминать имя матери.
Представляя интересы своей матери и выступая ее представительницей, она ни разу — тут-то и таилась угроза — не назвала ее имени.
Она не передала никаких поручений, не вспомнила ни одного вопроса, а лишь со скучающим видом человека, соблюдающего приличия, отвечала на те, которые задавал он.
И делала это в особой манере — словно снисходя к учтивому, но не стоящему внимания бедному родственнику, седьмой воде на киселе — так что они казались нелепыми в собственных его глазах.
К тому же, спрашивая о том или о сем, он по большей части опасался предать гласности то обстоятельство, что последнее время был лишен непосредственных, частных известий, хотя по всем канонам должен был ими располагать — обстоятельство, на которое Сара, исходя из своей глубокой политики, не позволила себе и намека.
О всех этих странностях Стрезер ни в коем случае не собирался сообщать мадам де Вионе, сколько бы они ни заставляли его вышагивать взад и вперед.
Он и не сказал о них ни слова, как не сказала и она — у нее тоже были свои высокие представления о приличиях, — но к концу десятой минуты его визита это отнюдь не уменьшило радости от близости с ней, большей, — ведь он спасал ее! — чем ему когда-либо представлялся случай прежде.
В итоге взаимные недомолвки нисколько не нарушили гармонии между ними, хотя в глубине души оба знали, о сколь многом они промолчали.
Ему очень хотелось повернуть ее на разговор — критический — о миссис Покок, но, верный принятой линии поведения, которую считал воплощением чести и деликатности, Стрезер даже не спросил, какое эта леди произвела на нее впечатление.
Впрочем, он и так знал, не причиняя графине лишнего беспокойства, что вызвало у нее недоумение: она не могла понять, почему Сара, при ее данных, лишена обаяния; но именно этот главный вопрос оставляла про себя.
Стрезера очень интересовало, что она думает об этих данных, которые у Сары, несомненно, были и оценку которых по законам хорошего вкуса ему хотелось услышать, но отказал себе, сочтя чрезмерным, даже в этом удовольствии.
Сегодня она, как никогда, казалась ему своего рода примером счастливого проявления дарований.
Да и как могла женщина, чье обаяние созрело на совсем иной почве, найти его у Сары?
С другой стороны, в отличие от мадам де Вионе, Сара обходилась и без обаяния.
Однако оставался самый главный вопрос: что думает Чэд о своей сестре, и тут же сам по себе следовал второй: как оценила брата Сара. Вот об этом они могли говорить, и говорить с полной свободой, обретенной ценой запрета на остальные темы.
Однако и тут возникала трудность: пока они ограничивались лишь догадками.
За эти день-два Чэд так же мало подсказал им, как и Сара, а мадам де Вионе созналась, что даже не видела его после приезда сестры.
— И вам уже кажется, что прошла вечность?