Она отвечала с полной чистосердечностью:
— Да, не скрою: мне его недостает.
Иногда мы видимся ежедневно.
Вот такая у нас дружба.
Понимайте как знаете. — Она лукаво улыбнулась искрометной улыбкой, нет-нет да озарявшей ее лицо, не раз озадачивая Стрезера: как, собственно, должен был он это понимать?
— Но Чэд поступает совершенно правильно, — поспешила она добавить. — Я желаю ему всяческой удачи и ни в чем не хочу ему мешать.
Лучше уж я три месяца его не увижу.
Я просила его быть с ними ангелом, да он и сам это понимает.
Он мгновенно схватил ее мысль и снова зашагал: какая поразительная смесь чистосердечия и скрытности!
Порою она полностью подтверждала его представление о ней, которое было ему бесконечно мило, порою, казалось, развевала в прах.
Теперь она говорила так, словно главным ее искусством была искренность и вместе с тем словно ее искренность была сплошь искусством.
— О, он целиком отдал себя в их распоряжение и будет ублажать до конца.
Да и как упустить такой шанс — теперь, когда это само идет ему в руки, — составить полное о них мнение, а оно важнее, смею заметить, и вашего и моего.
Но сейчас он весь начинен ими, — сказал Стрезер, возвращаясь. — Он намеренно ими пропитывается.
Должен сказать, он ведет себя превосходно.
— Ах, кому вы это говорите, — сказала она тихо.
И затем еще тише: — Ему все по силам.
— Да, он просто великолепен! — горячо подтвердил Стрезер.
— Я испытываю истинное удовольствие, наблюдая его с ними, — заявил он, усердствуя, хотя фальшь взятого ими тона резала ему слух.
Этими расточаемыми друг перед другом похвалами молодому человеку они выставляли его результатом ее заинтересованности в нем, плодом ее гения, признавали ее участие в создании столь редкостного феномена, и Стрезера так и подмывало попросить, чтобы она рассказала подробнее, чем до сих пор, каким образом ей удалось этого достичь.
Вопрос в том, как свершить такое чудо и каким оно выглядело в ее собственных глазах, напрашивался сейчас сам собой.
Но момент, увы, был упущен, уступив место более насущным предметам, и Стрезеру оставалось лишь продолжить свои восторги по поводу столь замечательного явления.
— Бальзам на душу — знать, что ему можно довериться абсолютно во всем!
— И после короткой паузы, так и не дождавшись от мадам де Вионе подтверждения, словно ее доверенность имела пределы, добавил: — Я имею в виду, что он несомненно сумеет показать им товар лицом.
— О да, — произнесла она задумчиво, — если только они не станут закрывать на это глаза.
У Стрезера, однако, было тут свое мнение:
— Вряд ли это так уж важно!
— Вы хотите сказать, потому что они — что бы ни делали — все равно ему не понравятся?
— Что бы ни делали!
Да они мало что могут тут сделать, особенно если у Сары не найдется за душой много большего, чем она успела предъявить.
Мадам де Вионе задумалась.
— Ах, она употребит весь свой такт!
— Это суждение, по поводу которого они обменялись взглядами, — смотря прямо друг другу в глаза, — не вызвало у Стрезера возражений, однако казалось, будто он принял его за шутку.
— Она будет говорить с ним убедительно и ласково. И заговорит до смерти.
И, пожалуй, сумеет завладеть им, как никогда не суметь ни вам, ни мне, — заключила мадам де Вионе.
— Да, пожалуй, — теперь уже улыбнулся Стрезер.
— Только изо дня в день он все свое время проводит с Джимом.
Катает его по Парижу.
Она явно этого не знала.
— А что такое Джим?
Он сделал еще один тур, прежде чем ответить:
— Как? Чэд не представил вам Джима?
То есть я имею в виду, не изобразил его?
— Стрезер даже как-то смешался.
— Разве он не рассказывает вам обо всем?
Она замялась.
— Нет. — Глаза их, снова встретившись, все сказали друг другу.
— Не так, как вы.
Слушая вас, я словно вижу их или, по крайней мере, чувствую.
Впрочем, я почти ни о чем его не спрашиваю, — добавила она.