— Как-то не хочется его сейчас беспокоить.
— Мне тоже, и по той же причине, — сказал он, поощрительно кивая; так что по данному пункту — словно ответ ее был исчерпывающим — они полностью сошлись.
Но тут Стрезер вернулся к другой, засевшей у него в голове мысли и, занявшись ею, сделал еще один круг, снова остановился и заговорил почти с жаром: — Джим, видите ли, весьма примечательный господин.
Именно Джим, думается мне, сделает то, что надо.
— Завладеет Чэдом?
— Нет, как раз наоборот.
Не даст развернуться Саре.
— И теперь он, наш друг, показал ей, как глубоко все продумал.
— Джим очень скептичен!
— Ах, милый Джим!
— Мадам де Вионе чуть-чуть улыбнулась.
— Воистину милый! Буквально!
Ужас что за человек!
Он хочет — да простит ему небо — нам помочь.
— Вы хотите сказать, — не выдержала она, — помочь мне?
— Ну прежде всего Чэду и мне.
Но вас он тоже не сбрасывает со счетов, хотя пока очень мало вас видел.
Правда, сколь мало он вас ни видел, он — если позволите — видит в вас весьма развитую особу.
— Развитую? — Она жаждала услышать все до конца.
— Да, этакую гетеру, только, разумеется, самого высшего пошиба.
Дурную, завлекательную, неотразимую.
— Ах, милый Джим!
Право, я хочу познакомиться с ним.
Просто должна.
— Разумеется.
Но что это даст?
Боюсь, вы только его разочаруете.
Она не обиделась — приняла как шутку.
— Я попытаюсь ему понравиться.
Значит, лучшей рекомендацией мне в его глазах будет служить моя порочность?
— Порочность и женские прелести, с которой он, в вашем случае, их соединяет.
Видите ли, по его мнению, мы с Чэдом приехали сюда прежде всего, чтобы развлечься — он смотрит в корень и без затей.
Ничто не способно переубедить его в отношении меня: я, вслед за Чэдом, приехал в Париж срывать цветы удовольствия, пока мое время еще не ушло.
Правда, от меня он подобной прыти не ожидал; но, с другой стороны, в Вулете мужчины моего возраста — в особенности те, от кого этого меньше всего ожидают, — замечены в склонности к странным срывам, к запоздалой и весьма опасной приверженности к чрезвычайному, к идеальному.
Результат прожитой в Вулете жизни, который часто приходится наблюдать. Я излагаю вам точку зрения Джима — его представление об этих вещах.
Ну а его жена и теща, — продолжал пояснять Стрезер, — не выносят подобных историй — в любом возрасте, позднем или раннем. Вот Джим, восставая против своих дам, и придерживается как раз обратной точки зрения.
К тому же, — добавил Стрезер, — не думаю, что он так уж жаждет возвращения Чэда.
Если Чэд не вернется…
— Он получит, — на лету схватила мадам де Вионе, — большую свободу рук.
— Да, если угодно: Чэд стоит выше.
— Стало быть, он теперь будет действовать en dessous, стараясь убаюкать Чэда.
— О нет! Он не будет «действовать» и вообще ничего не будет делать en dessous.
Он очень порядочный человек, и роль предателя в собственном лагере не для него.
Но ему доставляет удовольствие иметь какое-никакое, а собственное мнение о нашем с Чэдом двуличии; он готов с утра до ночи вбирать в себя то, что, по его неистовому убеждению, является Парижем, и во всем остальном он будет за Чэда — уж таким, каков есть.
Она призадумалась:
— Серьезным предостережением?
— Вы чудо! — не смог он удержаться от восторга. — Недаром все это говорят.
— И тут же стал пояснять, что имел в виду: — Я сопровождал его в первый же день по приезде, и знаете, что совершенно непроизвольно он мне выложил?
Вот что у них на уме: не что иное, как исправление нынешних обстоятельств нашего друга, практически полное отречение и искупление, что, по их мысли, ему еще не поздно сделать.
— И после паузы — пока она, обдумывая услышанное и борясь с вновь нахлынувшей тревогой, казалось, мужественно взвешивала такую возможность — заключил: — Но уже поздно.