Не успел Стрезер произнести эти слова, как сам их звук показался ему фальшивым — отступничеством от собственной точки зрения, и у него невольно вырвался смешок, который он мгновенно подавил.
И тут же еще настойчивее посоветовал:
— Когда они приедут, угостите их мисс Жанной. И как можно обильнее.
Пусть Мэмми на нее посмотрит.
Она бросила на него быстрый взгляд, словно уже видела обеих лицом к лицу.
— Чтобы Мэмми ее возненавидела?
Он снова опровергающе качнул головой.
— Мэмми на это не способна.
Доверьтесь им.
Она окинула его жестким взглядом и вдруг, словно заклинание, которое должна была повторять и повторять, проронила:
— Это вам я верю.
Но тогда, в отеле, — добавила она, — я не кривила душой: я искренне хотела, я хочу, чтобы моя Жанна…
— Да… — Стрезер почтительно ждал, пока она искала нужные слова.
— Чтобы Жанна сделала для меня, что может.
На секунду глаза их встретились, и она услышала от него то, что меньше всего ожидала:
— Бедная пташка!
Но и для него не менее неожиданно прозвучало повторенное эхом:
— Бедная пташка!
Правда, ей самой ужасно хочется познакомиться с кузиной нашего Чэда.
— Она считает ее кузиной?
— Мы так ее называем.
Он снова помедлил, затем заверил, смеясь:
— Ваша дочь поможет вам.
Теперь он — уже минут пять как собираясь — наконец откланялся.
Она прошла с ним часть пути, сопровождая из дальней гостиной в следующую и затем в следующую.
Ее старинные аристократические покои располагались анфиладой из трех комнат, первые две из которых, от входа, были меньше последней, но каждая своим поблекшим и чинным видом как бы расширяла функции прихожей и усиливала чувство приближения к цели.
Стрезер был в восторге от этих комнат, очарован ими, и теперь, медленно проходя по ним вместе с нею, был заново охвачен первоначальным своим впечатлением.
Он останавливался, оборачивался, любовался перспективой, которая виделась ему высокой, печальной и сладостной — наполненной, как и в прошлый раз, смутными тенями прошлого, глухой далекой канонадой великой Империи.
Все это наполовину было плодом его фантазии, но среди старых навощенных паркетов, блеклых розовых и голубых тонов, псевдоклассических канделябров с фантазией этой хочешь не хочешь приходилось считаться.
Им ничего не стоило отторгнуть его как нечто неуместное.
Необычность, своеобразие, поэтичность — он не находил нужного слова — дружбы Чэда подтверждали в его глазах ее романтическую сторону.
— Им надо это увидеть.
Непременно надо.
— Пококам? — Она оглядела свои владения и осталась недовольна — словно ей видны были изъяны, которых не видел он.
— Да, Мэмми и Саре. В особенности Мэмми.
— Мое запущенное старое жилище?
По сравнению с их вещами!..
— О, с их вещами!
Вы говорили о том, что могло бы сослужить вам службу…
— И вы подумали, что мое убогое старое жилище меня выручит?
О, — горестно вздохнула она, — на это нет надежды!
— Знаете, о чем я мечтаю? — продолжал он.
— Я мечтаю, чтобы миссис Ньюсем сама взглянула на вашу обитель хоть раз.
Она уставилась на него, не улавливая связи:
— Это что-нибудь изменит?
Ее голос звучал настолько серьезно, что он, продолжая любоваться антуражем, рассмеялся:
— Вполне возможно.
— Но вы же рассказали ей, вы говорили…
— Все о вас?
Да, замечательную повесть.