Если ее брат заслуживал упрека, то, пожалуй, лишь в том, что преподнес питье чрезмерно крепкое, а чашу налил до краев.
Откровенно рассматривая появление родственников как повод для развлечений, он почти не оставлял им места ни для чего другого.
Он предлагал, придумывал, усердствовал, как только мог, хотя и держал их на свободном, легчайшем поводке.
За недели, проведенные в Париже, Стрезер, как ему казалось, хорошо узнал этот город, но теперь знакомился с ним наново и с новым чувством, с точки зрения panem et circenses, предлагаемой его коллегам по миссии.
Тысячи невысказанных мыслей гудели у него в голове на фоне этих впечатлений, и чаще других та, что Сара, если смотреть правде в глаза, скорее всего сама не понимает, куда ее несет.
У нее не было никаких оснований подозревать, что Чэд принимает ее иначе, чем по высшему разряду; и все же Стрезера поражало, что она каждый раз словно замирала в душе, упуская возможность выразить какой-то главный nuance.
Главный nuance, короче говоря, состоял в том, что брат и должен был принимать ее по высшему разряду — хотела бы она посмотреть, как бы он посмел поступить иным образом! Но принять ее по высшему разряду было еще не все — лишь басня, которой не насытить соловья, и, прямо скажем, случались минуты, когда она чувствовала, как пронзительные глаза их отсутствовавшей матери буквально вонзаются ей в спину.
У Стрезера, который, по своему обыкновению, все подмечал и над всем размышлял, тоже случались минуты, когда ему было попросту ее жаль — жаль, потому что она казалась ему сидящей в потерявшем управление экипаже, решая, удастся ли ей из него выпрыгнуть. Отважится ли она прыгнуть, сумеет ли приземлиться, ничего себе не сломав? — эти вопросы невольно вставали перед ним при виде смертельной бледности ее лица, крепко сжатых губ, все сознающих глаз.
И он вновь и вновь возвращался к самому главному: нужно ли ее на это подтолкнуть?
Он полагал, что она все-таки прыгнет; тем не менее вероятность иного решения особенно его волновала.
Одна мысль ни на минуту его не покидала — убеждение, которое, по правде говоря, усиливалось впечатлениями нынешнего вечера: если она, подобрав юбки и закрыв глаза, выскочит из несущегося полным ходом экипажа, его это коснется немедленно.
Потому что, так или иначе, она падет прямо на него; ему, несомненно, будет предназначено принять всю ее тяжесть на себя.
Приметы и знамения, предвещавшие это событие, множились даже на ослепительном приеме у Чэда.
И отчасти из-за ожидания такой перспективы, бросавшей его в трепет, Стрезер, оставив почти все общество в двух соседних гостиных, оставив тех, кого уже знал, и многочисленных блестящих незнакомцев обоего пола, изъяснявшихся на полдюжине различных языков, пожелал провести пять спокойных минут с Крошкой Билхемом, который всегда действовал на него умиротворяюще и даже в известной степени вдохновляюще и которому, более того, и в самом деле всегда было что сказать, нужное и важное.
Наш друг давно — казалось, уже с очень давних пор — чувствовал себя несколько униженным, получая нравственные уроки в разговорах с человеком намного себя моложе, но теперь привык: то ли оттого, что на фоне других унижений воспринимал это менее остро, то ли оттого, что брал пример с самого Крошки Билхема, удовлетворявшегося тем, чем был — неприметным, но зорким Крошкой Билхемом.
Это, как виделось Стрезеру, превосходно его устраивало, и наш друг не раз втайне посмеивался над собой, что в свои солидные годы все еще ищет чего-то такого, что бы его устраивало.
Как бы там ни было, но сейчас, о чем уже мы сказали, обоих в равной степени устраивало, что они нашли укромный уголок.
Вдвойне укромным в данных обстоятельствах его делало то, что арии, доносившиеся из салона, исполнялись отменными певцами, из коих двое или трое были того разряда, слушать которых в частном доме считалось немалой честью.
Присутствие их у Чэда поддерживало престиж его вечера, и Стрезера разбирало жгучее, почти болезненное любопытство: он пытался угадать, какое впечатление они произведут на Сару.
Без сомнения, уже одной своей персоной являя центр композиции, облаченная в нечто великолепное и пурпурное — бившее Стрезера по глазам, как вспышки молний в темноте — она сейчас восседала в первом ряду располагавшихся кругом слушателей и оценивающе мерила их взглядом.
С этими глазами Стрезер в течение всего обеда ни разу не встретился взглядом, заранее признавшись Чэду, — чем проявил, пожалуй, малодушие, — что хотел бы оказаться с этой дамой по одну сторону стола.
И теперь, когда он достиг с Крошкой Билхемом небывалой степени близости, решил, воспользовавшись этим, расспросить его сразу обо всем.
— Скажите — вы ведь сидели так, что ее хорошо было видно, — как она все это воспринимает?
Я хочу сказать: какие выводы делает?
— О, по-моему, для нее этот вечер — доказательство того, что притязания ее семьи более чем справедливы.
— То есть она недовольна этим светским парадом.
— Напротив. Довольна — как доказательством того, что Чэд умеет такие парады устраивать, — довольна этим, как никогда.
Но она жаждет, чтобы он проявил свои способности по этой части там.
Он не вправе тратить их на публику нашего пошиба.
— Она хочет, чтобы он перебросил все это туда?
— Все — за одним исключением.
Все, что «подцепил» здесь… и умение, как это делать.
Она не видит тут никаких затруднений.
Она взяла бы это в свои руки и готова снизойти к мысли, что в Вулете такие приемы в целом будут некоторым образом даже лучше.
Это еще не означает, что от таких приемов будет некоторым образом лучше для Вулета.
Люди там нисколько не хуже.
— Не хуже вас и всех прочих?
Возможно.
Но дело тут не в самих людях, а в том, что создает подобных людей. — Да, пожалуй, — согласился его молодой друг. — Так оно и есть. Позвольте сказать, как я это оцениваю.
Миссис Покок все разглядела; достаточно на нее посмотреть!
Если бы вы мельком увидели ее лицо, вы сразу поняли бы, что я имею в виду.
Она приняла решение… под звуки музыки, которая Чэду недешево обошлась.
— Стало быть, — подхватил его мысль Стрезер, — она не замедлит мне кое-что преподнести.
— Не хочу пугать вас, но, думается, не замедлит.
Впрочем, — продолжал Крошка Билхем, — если я могу хоть чуточку помочь вам продержаться…
— О, отнюдь не чуточку. — И Стрезер с благодарностью положил ему ладонь на плечо.
— Тут любая помощь бесценна.
— И с этими словами, показывающими, как рад будет принять ее, потрепал собеседника по колену.
— Но я должен сам справиться с тем, что готовит мне судьба, и — вот увидите! — справлюсь!
И все же, — секундой спустя добавил он, — вы тоже можете мне помочь.