— Еще бы.
За кого, вы полагаете, я думаю, она вас принимает?
Но вы проводили в ее обществе день за днем, виделись с ней сколько угодно, она очень вам нравится — на этом я стою! — и вы не упустили свой шанс.
Вы знаете, что ей пришлось перенести, знаете, что сегодня она обедала здесь, что, кстати, надо полагать, вдоволь прибавило ей неприятных ощущений.
Молодой человек выдержал этот шквал, после чего сдался окончательно:
— Я и не говорил, что она невнимательна ко мне.
Но она очень гордая девушка.
— И превосходно.
Впрочем, гордость не исключает другого чувства.
— В этой своей гордости она вся.
Чэд, — продолжал его преданный друг, — рассыпается перед ней, как только может.
Тяжкое занятие для мужчины, знающего, что девушка в него влюблена.
— Она не влюблена в него — теперь уже нет.
Крошка Билхем сидел, уставившись перед собой; затем вдруг вскочил, словно откровения Стрезера, которые тот настойчиво повторял, наконец лишили его равновесия.
— Теперь уже нет, — сказал он, нервничая.
— Но не по вине Чэда, — продолжал он.
— Чэд вел себя безупречно.
Я имею в виду: был готов пойти ей навстречу.
Только она явилась сюда с определенными идеями.
Которые обрела еще там.
Из-за них и решила ехать с невесткой и братом.
Она явилась спасать Чэда.
— Так же, как и я, бедняжка?
— Теперь и Стрезер поднялся на ноги.
— Вот именно. Она пережила тяжелую минуту.
Ей ведь почти сразу стало ясно — это отрезвило ее, разочаровало, — что он, увы, уже спасен.
И ей тут делать нечего.
— Даже любить его?
— Она любила бы его, но лишь таким, каким изначально вообразила.
— Н-да, — сказал Стрезер, — невольно встает вопрос, какие представления создает себе девушка о молодом человеке с такой историей и в таком положении.
— Эта девушка, несомненно, считала их весьма темными и к тому же предосудительными.
Потому и предосудительными, что темные.
И вот, пожалуйста, — Чэд вполне благополучен, добропорядочен и нарушает все ее планы: она ведь настраивала себя, нацеливала, натаскивала и заводила на нечто совсем противоположное.
— Но разве не было для нее главной целью, — произнес Стрезер задумчиво, — помочь ему стать еще лучше, очистить душу.
Мгновение-другое Крошка Билхем взвешивал такую возможность, но тут же с плохо скрытой нежностью покачал головой:
— Она опоздала.
Чудо уже свершилось.
— Да. — Его собеседник это хорошо понимал.
— И все же, если самое неприятное для нее то, что чудо уже произошло, не могла бы она использовать?..
— О, она не хочет поступать так банально.
Не хочет «использовать» плоды усилий другой женщины. Это чудо должно было стать чудом, которое совершила она. Вот с чем она опоздала.
Стрезеру нечего было возразить — концы сходились с концами, и все же он нашел к чему прицепиться:
— Должен сказать, в этом отношении она, знаете, выглядит весьма разборчивой, как здесь говорят, — difficile.
— Разумеется, difficile, — вскинул подбородок Крошка Билхем, — и не только в этом, во всех отношениях.
А какими еще быть нашим Мэмми, — настоящим, подлинным.
— Конечно, конечно, — дважды повторил Стрезер в восхищении от этой мысли, которой, безусловно, обогатился.
— Мэмми — образец настоящего, подлинного.
— Да, то, что надо.
— В таком случае, отсюда напрашивается вывод, — продолжал Стрезер, — что бедняжка Чэд просто чересчур хорош для нее.
— Был бы чересчур хорош, каким в итоге должен был стать, но стать благодаря ее, и только ее, усилиям.