И тут все полностью сходилось, но Стрезер снова нашел зацепку:
— А может, он все-таки в конечном счете подошел бы ей, если порвал бы?..
— С тем, что на самом деле на него повлияло?
— Этот вопрос явно потребовал от Крошки Билхема строжайшего, на какой он только был способен, контроля.
— Как же он «подойдет» — при любых «если», — когда уже окончательно испорчен?
На это Стрезер мог ответить лишь, призвав на помощь всю свою бесстрастную благожелательность и выдержку.
— Зато вы, слава Богу, нет!
Вас можно спасать. И возвращаясь — после столь отменно пригнанной и полной цепи доказательств — к первоначальному звену, я вижу явные признаки того, что она уже принялась.
Самое большее, чем мог себя порадовать Стрезер, когда его юный друг собрался уходить, то, что в данный момент предъявленное им заключение не встретило возражений.
Крошка Билхем, направляясь в гостиную, где продолжали музицировать, лишь добродушно тряхнул головой, словно попавший в воду терьер; Стрезер меж тем тешил себя мыслью — самой утешительной в последние дни, — что вправе верить в любой свой вымысел, лишь бы тот, пусть на время, поддерживал в нем энергию.
Его буквально обуревали и сотрясали сиюминутные порывы: приступы иронии, всплески фантазии, а чаще всего инстинктивно схваченные штрихи — результат его цветших пышным цветом наблюдений, которые действовали на него сильнее аромата и нежных красок розы и в которые он мог погружаться до пресыщения.
Именно из этого источника ему сейчас предоставился случай вкусить, когда он увидел, как разминулись в дверях Крошка Билхем и блистательная мисс Бэррес, входившая в комнату, из которой тот как раз удалялся.
Она, видимо, о чем-то его спросила, на что Билхем ответил, кивнув в сторону покинутого им собеседника, к которому, задав на ходу очередной вопрос, поддержанный ее оптическим инструментом, забавным и старомодным, как все остальные ее украшения, и устремилась эта леди, более чем когда-либо напоминавшая нашему другу старинную французскую гравюру, минувшего века портрет, — устремилась с намерением поболтать о том о сем, встречая живейший отклик.
Наш друг заранее знал, с чего она начнет, и приготовился, пока она приближалась, ее благожелательно выслушать.
Ну конечно же им сейчас представился совершенно «бесподобный» случай, и только благодаря ее особому чутью на такие случаи она сумела — как, впрочем, умела всегда, — им воспользоваться.
Чутье, и только чутье, подсказало ей, что настала пора оставить соседнюю комнату, пожертвовать музыкой, выйти из игры, покинуть, так сказать, сцену и урвать минуту за кулисами для Стрезера, чтобы тем самым, возможно, выступить в роли прорицательницы, вещающей из-за спины оракула по знаку коллеги авгура.
Усевшись теперь рядом со Стрезером, где минуту назад сидел Крошка Билхем, она и впрямь была готова многое поведать нашему другу, начав сразу после его реплики, которая, как он надеялся, прозвучала не слишком глупо: — Все вы, милые дамы, чрезвычайно добры ко мне.
Мисс Бэррес поиграла длинной ручкой своего окуляра, расширив себе область наблюдений; она мгновенно оценила свободу, которую давало отсутствие посторонних глаз и ушей.
— Как же может быть иначе?
Но, кажется, это вам совсем не в радость?
«Мы, милые дамы» — о, мы так милы, что, наверное, порядком вам надоели!
Как одна из числа «милых дам», я, знаете, не скажу, что в восторге от нас!
Однако мисс Гостри, по крайней мере, сегодня, как я погляжу, отпустила вас одного!
— И она снова огляделась, словно Мария Гостри могла еще возникнуть.
— О да, — сказал Стрезер, — она ждет меня дома.
— И затем, вызвав этим признанием у своей собеседницы язвительное «ой-ой-ой!», пояснил, что имел в виду: с нетерпением ждет его рассказа о вечере у Чэда.
— Мы подумали, что ей лучше остаться дома. Так или этак, ей все равно хватает хлопот!
— Он снова рассыпался в благодарностях милым дамам, предоставив им самим судить, нуждается ли он в их опеке в силу скромности или гордыни.
— Мисс Гостри склонна считать, что я выплыву.
— Я тоже склонна считать — вы выплывете! — последовал мгновенный ответ.
— Вопрос только — где?
Впрочем, где бы вы ни выплыли, — добавила она, улыбаясь, — пусть это будет очень далеко от здешних мест.
Отдадим милым дамам справедливость: мы все — полагаю, вы знаете, — она рассмеялась, — все от души желаем, чтобы это произошло как можно дальше отсюда.
Да-да, — повторила она в своей быстрой забавной манере, — очень, очень далеко отсюда!
— После чего пожелала узнать, почему они с мисс Гостри решили, что ей лучше остаться дома.
— Собственно говоря, она так решила, — ответил он.
— Я как раз предпочел бы видеть ее здесь.
Но она боится брать на себя обязательства.
— Разве это ей внове?
— Брать обязательства?
Без сомнения, нет… без сомнения.
Но в последнее время у нее сдали нервы.
Мисс Бэррес бросила на него быстрый взгляд.
— Она слишком многое поставила на карту.
— И уже менее серьезным тоном: — Моя, к счастью, меня не подводит.
— К счастью и для меня, — отозвался Стрезер.
— А вот в своих я далеко не уверен. Мое желание выполнять светские обязанности не столь велико, чтобы оценить по достоинству главный принцип этого вечера — «чем больше, тем веселее».
Впрочем, если нам весело, то благодаря Чэду: он этот принцип понял.
— Великолепно понял, — подтвердила мисс Бэррес.
— Бесподобно! — предваряя ее, воскликнул Стрезер.