Оно было неотделимо от прежнего сознания милрозского адвоката и теперь, как, возможно, выразился бы Стрезер, утопало в цветах.
И ему было жаль, право, жаль этого так хорошо знакомого, милого сердцу мрачного сияния!
Что-то прямое и простодушное, что-то тяжелое и порожнее ушло вместе с ним, что-то, отличавшее для него его друга.
Уэймарш не был бы его другом без этого нет-нет да разгоравшегося священного гнева, без права на священный гнев — неоценимо важных для Стрезера как повод для милосердия, — которые тот рядом с миссис Покок, видимо, утратил.
Стрезеру вспомнилось, как в самом начале их пребывания в Париже, У эймарш на этом самом месте заявил ему серьезно и непреклонно свое зловещее:
«Бросьте это!» — и, вспомнив, ощутил, что вот-вот выплеснет на него нечто такое же.
Уэймарш отменно проводил время — факт, который не укладывался у Стрезера в голове, — проводил здесь, в Париже, в обстановке, которую менее всего одобрял; и это ставило его в ложное положение, из которого не было выхода — по крайней мере, в благородной манере.
Впрочем, то же самое происходило со всеми — Стрезер не был исключением, — а потому вместо того, чтобы держать ответ по существу, Уэймарш направил свои усилия на разъяснения:
— Нет, я не еду прямо в Соединенные Штаты.
Мистер и миссис Покок, как и Мэмми, собираются, прежде чем вернуться домой, еще куда-нибудь прокатиться, и мы уже несколько дней обговариваем совместное путешествие.
Мы решили объединиться, а затем, в конце следующего месяца, все вместе плыть домой.
Ну а завтра мы отбываем в Швейцарию.
Миссис Покок соскучилась по природе.
Здесь ее явно недостает.
Он держался по-своему превосходно: ничего не утаивал, во всем признавался и разве только предоставлял приятелю дополнять некоторые отсутствующие связи.
— Что, в телеграмме миссис Ньюсем содержится указание дочери: «Бросьте это»?
Такой вопрос явно задел Уэймарша, и он постарался ответить как можно благороднее:
— Я ничего не знаю о телеграммах миссис Ньюсем.
Глаза их встретились, сверля друг друга, и за несколько мгновений между ними произошло много больше, чем мог вместить такой краткий срок.
Произошло следующее: взгляд Стрезера, который он вперил в своего друга, утверждал, что не верит ему, а отсюда проистекало и все остальное.
Да, Уэймарш, несомненно, знал, что было в телеграммах миссис Ньюсем, — иначе зачем бы этим двоим обедать вместе у Биньона? Этим двоим!
Стрезеру почти казалось, что не Саре, а миссис Ньюсем его друг давал там обед, и в результате был уверен, что она, пожалуй, не только знала, но скорее всего поддерживала и благословляла их действия.
Перед его мысленным взором пронеслись телеграммы, запросы, ответы, условные знаки, и он ясно представил себе, на какие траты эта оставшаяся в Вулете леди в своем возбужденном состоянии готова была пойти.
Не менее живо всплывало в его памяти, во сколько обходились ей подобные взрывы, которые за долгое их знакомство он много раз наблюдал.
А она, совершенно очевидно, была сейчас возбуждена, и Уэймарш, воображавший, что стоит на собственных ногах, лишь плыл в созданной ею атмосфере.
Само упоминание о данном ему поручении говорило Стрезеру о ее направляющей руке, которую он к этому времени достаточно хорошо чувствовал, и ничто не снимало необходимости принимать это во внимание.
— Вы не знаете, — спросил он, — не получила ли Сара из дома указаний поинтересоваться, не захочу ли я также поехать в Швейцарию?
— Я совершенно не в курсе ее личных дел, — отвечал Уэймарш, — хотя полагаю, Сара следует принципам, которые я высоко уважаю.
Это прозвучало весьма решительно, но в той же манере — так, словно, произнося подобные утверждения, адвокат из Милроза несколько досадовал на себя.
Стрезер же все больше и больше чувствовал — Уэймарш знал, и во всех подробностях, то, что на словах отрицал, и в наказание за это уже вторично обрек себя на заведомую ложь.
В более фальшивое положение — для данного человека — карающий ум себя поставить не мог!
И кончил он тем, что с трудом выдавил из себя фразу, которой месяца три назад непременно бы поперхнулся:
— Миссис Покок, наверное, сама с готовностью ответит на любые поставленные вопросы.
Только, — продолжал он, — только… — И запнулся.
— Что «только»?
Только не задавайте их чересчур много?
Уэймарш принял непроницаемый вид, но слово уже вылетело, и — тут уж он ничего не мог поделать! — залился краской.
— Только не делайте ничего такого, о чем потом пожалеете.
Он смягчает удар от чего-то другого, подумал Стрезер, что вертится на языке; в этом был шажок к откровенности, а, следовательно, голос искренности.
Уэймарш снизошел до просительной ноты, и для нашего друга это мгновенно все изменило и возродило.
Их вновь связали отношения, какие были в то первое утро в салоне Сары, когда ее навестила мадам де Вионе; и в итоге прежнее доброе чувство охватило обоих.
Только теперь тот отклик, который Уэймарш тогда считал само собой разумеющимся, удвоился, удесятерился.
И это вылилось наружу, когда адвокат из Милроза вдруг сказал:
— Мне ведь нет нужды заверять вас, что я надеюсь, вы тоже поедете с нами.
И эти его экивоки и чаяния тотчас обернулись в сознании Стрезера выражением трогательной простоты.
Он похлопал приятеля по плечу и, поблагодарив его, обошел молчанием вопрос о совместной поездке с Пококами; он выразил удовольствие, что видит Уэймарша полным сил и вполне независимым, и тут же стал прощаться.
— Мы, разумеется, до нашего отъезда еще увидимся с вами, а пока я крайне признателен вам за то, что вы с таким тактом меня обо всем предупредили.
Я погуляю здесь во дворике — милом дворике, который каждый из нас исходил вдоль и поперек, мысленно проходя через наши полеты и падения, наши колебания и порывы. Я никуда отсюда не уйду и буду с нетерпением и волнением — пожалуйста, передайте ей это — ждать Сару, пока она не соизволит сюда пожаловать.
Можете без боязни оставить меня с нею один на один, — рассмеялся он.
— Уверяю вас: я не обижу ее.