— Я имел в виду Сару.
Мне во что бы то ни стало — хотя она решительно от меня отреклась — нужно еще раз с нею поговорить.
Так распрощаться с ней я не могу.
— Стало быть, она держалась крайне неприятно?
Стрезер вздохнул.
— Она держалась так, как я и ожидал.
То есть как и должна была держаться с того момента, когда они почувствовали, что недовольны нами.
Мы предоставили им, — продолжал он, — все мыслимые и немыслимые удовольствия, а они посмотрели, приблизились и не пожелали от нас ничего принять.
— Можно, как гласит пословица, подвести лошадь к воде!.. — вставил Чэд.
— Вот-вот!
А тон, каким Сара сегодня утром выказывала свое недовольство, — тон, которым, продолжая твое сравнение, заявляла, что не станет пить, — не оставляет нам никаких надежд.
Чэд помолчал и затем, словно утешаясь, сказал:
— Но мы, по правде сказать, и не рассчитывали, что они останутся всем довольны.
— Не знаю, не знаю, — пробормотал Стрезер в раздумье.
— Мне, во всяком случае, хотелось их ублаготворить.
Впрочем, — сказал он уже громче, — не сомневаюсь: именно мои старания и оказались никуда не годными.
— Вы чудо что за человек. Право, мне иногда кажется, что вы мне только снитесь! — воскликнул Чэд.
— Ну а раз вы не греза, а настоящий, — добавил он, — остальное — трын-трава.
— Настоящий-то я настоящий, только уж очень нелепый и смешной — самому себе неспособен себя объяснить.
Где уж им меня понять?
Я на них не в претензии.
— Вот как.
Зато они к нам в претензии, — обронил Чэд вполне добродушно, и Стрезер вновь отметил про себя, что его юный друг в прекрасном расположении духа.
— Мне, поверьте, очень неловко, — продолжал Чэд, — но все же хотел бы напомнить, что вам не помешает хорошенько подумать… — И он замолчал, словно опасаясь навязываться.
Но Стрезер жаждал выслушать все до конца:
— Договаривай, договаривай…
— Ну, в вашем возрасте… и зная, сколько, если сбудется то, что намечалось, матушка может для вас сделать и кем стать…
Природная щепетильность не пускала Чэда дальше этого предела, и в следующее мгновение Стрезер переложил груз на себя.
— При моем необеспеченном будущем.
И очень ограниченных способностях заботиться о собственной персоне.
Зная, как отменно сделает это она.
С ее состоянием, добрым сердцем и неизменным — просто чудо каким! — согласием так далеко зайти.
Все так, все так, — подвел он итог.
— Таковы упрямые факты.
Чэд, однако, пожелал прибавить к перечисленным еще один:
— И потом, ведь матушка вам и вправду очень дорога. Разве не так?
Его старший друг медленно повернулся к нему.
— Ты поедешь?
— Поеду, если вы скажете, что считаете, мне надо.
Вы же знаете, — добавил он, — я был готов еще полтора месяца назад.
— Знаю, — ответил Стрезер. — Только тогда ты не знал, что я не готов.
А теперь ты готов, потому что это знаешь.
— Пожалуй, что так, — согласился Чэд. — Но как бы там ни было, я говорю искренне.
Вы предлагаете взять все на себя. За кого же вы меня принимаете, полагая, что я способен допустить, чтобы вы расплачивались один?
Они стояли у парапета рядом, и Стрезер, словно желая заверить молодого человека, что он не совсем без средств, одобрительно потрепал его по плечу, но тот не успокаивался и из чувства справедливости вновь вернулся к так называемому материальному вопросу.
— Но вы отказываетесь — извините, я называю вещи своими именами, — вы отказываетесь от денег.
Возможно, от больших денег.
— Ох-хо-хо, — рассмеялся Стрезер, — даже если от небольших, ты вправе об этом говорить.
Впрочем, должен, со своей стороны, напомнить тебе, что ты тоже отказываешься от денег; более того, не «возможно», а, думается мне, наверняка — от очень больших денег.
— Совершенно верно. Но у меня есть определенная сумма, — возразил, помолчав, Чэд.