Изо всех сил.
Чему вы удивляетесь? — непринужденно бросил молодой человек. — Вы же мне и подсказали.
Да я и сам уже склонялся, — добавил он, — а вы подстегнули.
Полтора месяца назад мне казалось, я из этого выпутался.
Стрезер внимательно его слушал.
— Нет, ты не выпутался.
— Не знаю… Но хочу знать, так это или не так, — сказал Чэд.
— Если бы мне захотелось, очень захотелось, самому захотелось вернуться, я, наверное, знал бы.
— Возможно, — сказал Стрезер.
— Но ты все равно ни к чему бы не пришел — разве только, что хочешь захотеть, да и то, — добавил он, — лишь пока здесь обретаются наши друзья.
Тебе и сейчас все еще хочется захотеть?
— И так как Чэд издал полускорбный-полусмеющийся звук, какой-то неясный и двусмысленный, и, схоронив лицо в ладонях, принялся потирать его неловким движением, словно пытаясь в чем-то утвердиться, Стрезер поставил вопрос ребром: — Да или нет?
Минуту-друтую Чэд сохранял ту же позу, но в конце концов поднял на Стрезера глаза и заявил:
— Мне этого Джима непереносимо много!
— Ну, знаешь, я не прошу тебя ни ругать их, ни аттестовывать, ни объяснять мне, что такое твоя родня. Я просто снова ставлю перед тобой вопрос: сейчас ты готов?
Ты говоришь, ты их «увидел».
Стало быть, то, что ты «увидел», лишило тебя силы сопротивляться?
Чэд посмотрел на него со странной улыбкой — впервые за все время в ней мелькнуло что-то приближающееся к озабоченности.
— А вы не можете дать мне силы сопротивляться?
— Подведем итоги, — продолжал Стрезер очень серьезным тоном и словно не слыша этой реплики. — Подведем итоги. Для тебя здесь сделали больше, чем, думается, я когда-либо видел, чтобы человек сделал — не попытался сделать, такое возможно, а с успехом сделал — для другого.
— Да, безмерно много. — Чэд не преминул отдать этому должное.
— И вы еще прибавили.
И опять Стрезер продолжал, словно не слыша его слов:
— Только нашим друзьям это ни к чему.
— Да, совсем ни к чему.
— И на этом, так сказать, основании они требуют от тебя отречения и неблагодарности. А от меня, — добавил он, — найти способ тебя на это подвигнуть.
Чэд оценил его мысль.
— А так как вы не нашли способ подвигнуть себя, вам, естественно, не найти его для меня.
Вот так-то.
— И вдруг задал вопрос, попавший не в бровь, а в глаз: — Вы по-прежнему считаете, она не питает ко мне неприязни?
Стрезер замялся. — Она?..
— Да… матушка.
Мы говорили о Саре, но ведь это одно и то же.
— Положим, там, где речь идет о тебе, — не одно и то же, — возразил Стрезер.
На что его юный друг — хотя и не сразу, а словно мгновенно поколебавшись, — дал такой примечательный ответ:
— Если они питают неприязнь к моему дорогому другу, стало быть, одно и то же.
— В этих словах была непреложная истина, и Стрезеру их было достаточно. Ничего больше и не требовалось.
Ими молодой человек выразил свою приверженность «дорогому другу» сильнее и откровеннее, чем когда-либо прежде, признался в таких глубоких тождествах и связях, при которых даже можно позволить себе поиграть мыслью о разрыве, но которые, в определенный момент, могли еще закружить его сильнее, чем попавшего в водоворот.
— Вас они тоже не выносят… — продолжал он, — и из этого кое-что следует.
— Они, — сказал Стрезер. — Но не твоя матушка.
Чэд, однако, остался верен своему тезису — точнее, верен Стрезеру.
— И она… если вы не поостережетесь.
— Я и так остерегаюсь. Я, если угодно, все время настороже, — заверил его наш друг.
— Потому-то я и хочу повидать ее еще раз.
Это заявление вызвало у Чэда тот же, что и раньше, вопрос:
— Повидать матушку?
— В настоящий момент — Сару.
— Вот оно что!
Только, убейте меня, не пойму, — с некоторым недоумением проговорил Чэд, — что это вам даст?
Ох, его собеседнику пришлось бы слишком долго объяснять!