Куда же деваться, если вас туда отчаянно толкают.
Она внимательно посмотрела на него.
— Да еще сбивают с ног?
— Пожалуй. У меня такое ощущение, будто я сильно грохнулся об пол — стало быть, меня и вправду сбили с ног.
Она мысленно перебрала его реплики — скорее в надежде в них разобраться, чем логически выстроить.
— Дело в том, мне кажется, что вы обманули ее ожидания…
— Сразу же по приезде?
Возможно.
Признаюсь, я открыл в себе много неожиданного.
— И конечно, — вставила Мария, — я тут сыграла не последнюю роль.
— В том, что я открыл в себе?..
— Назовем это так, — рассмеялась она, — раз уж вы из деликатности избегаете сказать, что и я тоже.
Естественно, — добавила она, — вы ведь и приехали сюда, чтобы наслаждаться неожиданным — более или менее.
— Естественно! — Он оценил намек.
— Но все неожиданное досталось вам, — продолжала анализировать она, — а ей — ничего.
Он снова остановился перед мисс Гостри: кажется, она попала в самую точку.
— В этом ее беда — она не признает никаких неожиданностей.
Позиция, которая ее полностью описывает и представляет; к тому же соответствует уже сказанному — она, как я назвал это, идеальное воплощение холодной рассудочности.
Она считает, что все заранее расчислила и для меня, и для себя.
Программа составлена, и в ней нет свободного места, никаких полей для корректив.
Миссис Ньюсем заполнена до отказа, предельно плотно упакована, а если вам желательно еще что-то вместить или заменить, изъяв и внеся…
— Придется всю ее саму переворошить?
— А это приведет к тому, — сказал Стрезер, — что придется от нее — в нравственном и интеллектуальном смысле — освобождаться.
— Что вы, по всей очевидности, — не удержалась Мария, — в сущности, уже сделали.
Ее собеседник только вскинул голову:
— Я не сумел тронуть ее сердце.
Ее ничто не трогает.
Сейчас я увидел это, как никогда прежде; она — цельная натура и по-своему совершенна, — продолжал он, — а из этого следует, что любое изменение воспринимается ею как нечто себе во вред.
Во всяком случае, — закончил он, — Сара предъявила мне миссис Ньюсем, как таковую, — так вы изволили выразиться? — со всем ее нравственным и интеллектуальным комплексом или наоборот, которому я должен сказать «да» или «нет».
Это откровение заставило мисс Гостри еще глубже задуматься.
— Заставлять насильно принимать целый нравственно-интеллектуальный комплекс или набор!
Ну знаете! — В сущности, в Вулете я его принимал, — сказал он.
— Правда, там — дома — я не совсем понимал это.
— В таких случаях редко кто способен, — поддержала его мисс Гостри, — охватить весь объем, как вы, наверное, сказали бы, подобного набора.
Но мало-помалу он вырисовывается, все время маяча перед вами, пока наконец вы не видите его целиком.
— Я вижу его целиком, — как-то рассеянно отозвался он, меж тем как глаза его словно были прикованы к гигантскому айсбергу в ледяных синих водах северного моря.
— И он прекрасен! — вдруг, как-то не к месту, воскликнул он.
Но мисс Гостри, уже привыкшая к его скачкам, крепко держалась нити разговора.
— Да уж! Что может быть прекраснее, — когда тщишься забрать в свои руки других, — чем отсутствие воображения!
Это сразу повернуло его мысли в иное русло.
— Совершенно верно!
То же самое я вчера вечером сказал Чэду.
То есть сказал, что у него начисто отсутствует воображение.
— Стало быть, нечто общее у него со своей матушкой есть, — проговорила Мария.
— Общее то, что он умеет «забирать в руки» других, как вы выразились.
И все же забирать в руки других, — добавил он: эта тема была ему явно интересна, — можно и при богатом воображении.
— Вы говорите о мадам де Вионе? — высказала догадку мисс Гостри.
— О, у нее бездна воображения.
— Не спорю… и с давних пор.
Впрочем, есть разные способы забирать в свои руки других.