— Без сомнения… У вас, например!..
И он в самом благодушном тоне хотел было продолжать, но она не дала:
— Положим, я этим не занимаюсь, так что нет смысла устанавливать, богатое ли у меня воображение.
А вот у вас его чудовищно много.
Больше, чем у кого бы то ни было.
Это его поразило.
— Чэд то же самое мне заявил.
— Вот видите… Хотя не ему на это жаловаться.
— А он и не жалуется, — возразил Стрезер.
— Еще бы! Вот уж чего недоставало!
А в какой связи возник этот вопрос? — поинтересовалась Мария.
— Он спросил меня, что это мне дает.
Последовала пауза.
— Ну, поскольку я спросила вас о том же, я уже получила ответ.
Вы обладаете сокровищами!
Но его мысли уже ушли в сторону, и он заговорил о другом:
— Все же миссис Ньюсем не лишена воображения. Вот вообразила же она — чего никак нельзя забывать! — то есть тогда воображала и, очевидно, воображает и сейчас — всякие ужасы, которые мне надлежало здесь обнаружить.
Я и был законтрактован, по ее мнению — совершенно непоколебимому, — их обнаружить. И то, что я их не обнаружил, не сумел или, как ей видится, не захотел, является в ее глазах постыдным нарушением контракта.
Этого она не в состоянии вынести.
Отсюда и разочарование.
— Вы имеете в виду, что вам надлежало найти ужасным самого Чэда.
— Нет, женщину.
— Ужасную?
— Такую, какой миссис Ньюсем себе ее упорно воображала.
Стрезер замолчал, словно любые слова, которые он мог употребить, ничего не добавили бы к этой картине.
Его собеседница тоже молчала, размышляя.
— Она вообразила вздор — что, впрочем, ничего не меняет.
— Вздор?
О! — только и произнес Стрезер.
— Она вообразила пошлость.
И это свидетельство низких мыслей. Он, однако, не стал судить так строго:
— Всего лишь неосведомленности.
— Непоколебимость плюс неосведомленность — что может быть хуже?
После такого вопроса Стрезер мог бы воздержаться от дальнейших обсуждений, но он предпочел не придавать ему значения.
— Сара уже обо всем осведомлена — сейчас, но она по-прежнему придерживается версии ужасов.
— О да. Она ведь тоже из непоколебимых, на чем иногда очень удобно сыграть.
Если в данном случае невозможно отрицать, что Мари прелестна, можно, по крайней мере, отрицать, что она хороший человек.
— Я, напротив, утверждаю, что ее общество хорошо для Чэда.
— Однако не утверждаете, — она, видимо, добивалась тут полной ясности, — что оно хорошо для вас.
Но он продолжал, оставив ее слова без внимания:
— И к этому выводу я хотел бы, чтобы они сами пришли, увидели собственными глазами: ничего, кроме хорошего, в дружбе с ней для него нет.
— И теперь, когда они увидели, они все равно упорствуют, утверждая, что ничего хорошего в ней вообще нет.
— Увы, по их мнению, — вдруг признался Стрезер, — ее общество дурно даже для меня.
Но они упорствуют, потому что закоснели в своих представлениях, что для нас обоих хорошо, а что плохо.
— Вам, для начала, — Мария, с готовностью принимая в нем участие, ограничилась одним вопросом, — хорошо бы изгнать из вашей жизни и, по возможности, из вашей памяти ужасного коварного трутня, на которого мне придется, как ни неприятно, все же им намекнуть, и, что даже важнее, избавиться от более явного, а потому чуть менее страшного зла — от некой особы, чьим союзником вы тут заделались.
Правда, последнее сравнительно просто.
В конце концов, вам ничего не стоит в крайнем случае отказаться от такого ничтожного существа, как я.
— В конце концов, мне ничего не стоит в крайнем случае отказаться от такого ничтожного существа, как вы.
— Ирония была столь очевидна, что не требовала усилий.
— В конце концов, мне ничего не стоит в крайнем случае забыть это существо.