Ее слова прозвучали совсем невнятно, и поначалу он просто стоял рядом, не зная, как поступить, стоял с чувством, что причинил ей боль, хотя сделал это, сказав ей правду.
Он слушал ее рыдания молча, не делая попытки что-либо смягчить, чувствуя, что среди этой покрытой патиной старины, окружавшей ее со всех сторон, она выглядит вдвойне жалкой; принимая это, как принял все остальное, и даже сознавая некую иронию судьбы в наличии здесь всего этого благосостояния и великолепия.
Он не мог сказать вслед за ней: «Это не имеет значения»; он служил ей до конца и теперь, во всяком случае, знал: что бы он ни думал о ней, это не имело к происходящему никакого отношения.
Более того, он словно думал не о ней, словно думал только о страсти, зрелой, бездонной, печальной, которая в ней воплотилась, и о силе такой страсти, какую она обнаружила.
Сегодня вечером она казалась ему старше, подвластной времени, но, более чем когда-либо, оставалась самым прекрасным, самым нежным существом, самым замечательным видением, встречу с которым подарила ему жизнь; и вместе с тем перед ним была женщина, вульгарно рыдавшая, — что тут придумывать! — как рыдала бы простая служанка по своему дружку.
Единственное: мадам де Вионе судила себя сама, а служанка не стала бы; мудрость, в которой многие печали, понимание, в котором многие бесчестья, казалось, клонили ей голову ниже и ниже.
Но она ненадолго пала духом и, прежде чем он успел вмешаться, уже совладала с собой.
— Да, конечно, мне страшно за мою жизнь.
Но ничего, ничего.
Дело не в этом.
Он еще некоторое время молчал, словно обдумывая, в чем здесь дело.
— У меня еще кое-что есть, чем я мог бы вам помочь.
Но она только решительно и горестно покачала головой, вытирая слезы, — она отвергала то, чем он мог бы помочь.
— Нет, это ни к чему.
Разумеется, вы, как я уже сказала, делайте по-своему, — делайте, что можете, для себя. Меня это касается не больше, — хотя я протягиваю к вам свои грешные, неумелые руки, — чем события в Тимбукту.
Лишь потому, что вы никогда не топтали меня, хотя у вас была для этого бездна возможностей, лишь благодаря вашему ангельскому терпению я позволила себе забыться.
Но при всем вашем терпении, — продолжала она, — знаю, вы все равно, даже будь это возможно, не захотите остаться здесь с нами.
Вы готовы сделать для нас все на свете, кроме одного: разделить наше общество — утверждение, на которое вы легко можете возразить, хотя оно лишь говорит в вашу пользу.
Вы, конечно скажете: какой прок рассуждать о том, что невозможно?
Верно, какой прок?
Так, безумная мечта.
Уж очень тяжело на душе.
Нет, я не о нем говорю.
Что до него… — Да, как ни странно, как ни горько, подумалось Стрезеру, но сейчас она от «него» отступается.
— Вам безразлично, что я о вас думаю, а мне не безразлично, что вы думаете обо мне.
Не безразлично даже то, — добавила она, — что, возможно, думали.
Он потянул время.
— Что прежде?..
— Да, что прежде думали.
Прежде. Разве вы не думали?..
Но он не дал ей закончить.
— Я ничего не думал.
Я никогда не думаю и на шаг вперед того, что необходимо.
— Но это же, по-моему, неправда, — не согласилась она. — Разве только вы не додумываете, пожалуй, до конца, когда соприкасаетесь с чем-то слишком уродливым или даже, позволю себе предупредить ваши возражения, слишком прекрасным.
Во всяком случае, так оно было, когда мы обрушили на вас наш спектакль, который вам пришлось смотреть и который наложил на вас обязательства.
Уродливый или прекрасный — не важно, как мы его назовем, — но вы старались отвести глаза, и тут мы были отвратительны.
Вам было гадко с нами — в этом все дело.
Да, мы… мы дорого вам обошлись.
И теперь вам остается не думать обо всем этом.
А я… мне так хотелось, чтобы вы думали обо мне высоко.
На это он смог, да и то не сразу, повторить мисс Бэррес:
— Вы бесподобны!
— Я стара, жалка, отвратительна, — продолжала она, словно не слыша его.
— Прежде всего жалка.
Нет, прежде всего стара.
Быть старой — хуже всего.
Мне все равно, чем это кончится, — пусть будет что будет.
Так мне суждено — я знаю; и больше меня вы знать не можете.
Все идет так, как предначертано.
— И теперь, стоя лицом к лицу с ним, вернулась к тому, на чем прервалась: — Да, вы, конечно, не захотите, даже если это будет возможно и что бы там ни случилось, остаться с нами.