— И на его такой же вопрошающий, как прежде ее собственный, взгляд добавила: — Чем все кругом.
— И уже с явным раздражением спросила: — А вы как считаете?
— Я? По-моему, здесь… почти… почти божественно.
— В этом ужасном лондонском балагане?
Да он просто отвратителен, если хотите знать.
— О, в таком случае, — рассмеялся он, — я вовсе не хочу знать.
Последовала долгая пауза, которую мисс Гостри, по-прежнему заинтригованная тайной — что же производят в Вулете? — наконец прервала. — Так все-таки что это?
Прищепки для белья?
Сухие дрожжи?
Вакса?
Ее вопрос привел его в чувство.
— Нет-нет. Даже не «горячо».
Право, вряд ли вы догадаетесь.
— Как же мне решить, вульгарен этот предмет или нет?
— Решите, когда я его назову. — И он попросил ее немного потерпеть.
Однако можно сразу откровенно признаться, что он намеревался и впредь отмалчиваться.
По правде говоря, он так никогда и не назвал ей этот предмет, но, как ни странно, оказалось, что в силу некоего присущего ей внутреннего свойства охота получить эти сведения у нее вдруг отпала, а ее отношение к данному вопросу превратилось в явное нежелание что-либо по его поводу знать.
Ничего не зная, она могла дать волю своему воображению, а это, в свою очередь, обеспечивало благодатную свободу.
Можно было делать вид, будто эта безымянная вещица и впрямь нечто неудобопроизносимое, а можно было придавать их взаимному умолчанию особый смысл.
И то, что она затем сказала, прозвучало для Стрезера чуть ли не откровением.
— Может быть, потому, что этот предмет так дурно пахнет — что эта продукция, как вы изволили выразиться, крайне вульгарна, мистер Чэд и не хочет возвращаться домой?
Может быть, он чувствует на себе пятно.
Не едет, чтобы оставаться в стороне.
— О, — рассмеялся Стрезер, — на это мало похоже — вернее, совсем не похоже, чтобы он чувствовал себя «замаранным».
Его вполне устраивают деньги, выручаемые за эту продукцию, а деньги — основа его существования.
Он это понимает и ценит — то есть я хочу сказать, ценит то содержание, которое высылает ему мать.
Она, разумеется, может урезать ему содержание, но даже в этом случае за ним, к несчастью, останутся, и в немалом количестве, деньги, завещанные ему дедом, отцом миссис Ньюсем, его личные средства.
— А вы не думаете, — спросила мисс Гостри, — что именно это обстоятельство позволяет ему быть щепетильным?
Надо думать, он не менее разборчив и в отношении источника — явного и гласного источника — своих доходов?
Стрезер весьма добродушно — хотя это и стоило ему некоторого усилия — отнесся к ее предположению.
— Источник богатств его деда — а следовательно и его доля в них — не отличается безупречной чистотой.
— Какого же рода этот источник?
— Ну… сделки, — поколебавшись, ответил Стрезер.
— Предпринимательство?
Махинации?
Он нажился на мошенничестве?
— О, — начал Стрезер не то чтобы с воодушевлением, но весьма энергично, — я не возьмусь его аттестовать или описывать его дела.
— Боже, какие бездны!
А покойный мистер Ньюсем?
— Что вам угодно знать о нем?
— Был таким же, как этот дедушка?
— Нет, он придерживался противных взглядов.
И вообще, был совсем иного сорта человеком.
— Лучше? — не унималась мисс Гостри.
Стрезер замялся.
— Нет, — вырвалось у него после паузы.
— Благодарю вас, — отвечала его спутница, и ее немой комментарий к охватившим его сомнениям был достаточно выразителен. — Ну так разве вы не видите, — продолжала она, — почему вашего молодого человека не тянет домой?
Он глушит в себе чувство стыда.
— Стыда?
Какого стыда?