Мария выслушала его с выражением дружеской терпимости, во много раз превосходившей то болезненное раздражение, которое приходилось подавлять.
— Вы, как всегда, исчерпывающе точны.
— А вы, как всегда, переводите на личности, — ответил он добродушно, — но все обстояло именно так. Я заблуждался.
— Если вы хотите сказать, — продолжала она, — что с первой минуты она была для вас самой пленительной женщиной на свете, что может быть проще.
Только это странное основание.
— Для того, что я возвел на нем?
— Для того, что вы не возвели.
— Ну, для меня все это не было постоянной величиной.
Содержало в себе — до сих пор содержит — столько необычного.
Разница в их возрасте, ее принадлежность к другому обществу, другие традиции, связи, другие возможности, обязанности, критерии.
Его приятельница почтительно выслушала перечень всех этих несоответствий. Затем единым духом все перечеркнула:
— Все это равно нулю, когда женщина теряет голову.
Это очень страшно.
А она потеряла голову.
Стрезер счел справедливым приведенный довод.
— Разумеется, я видел, что она потеряла голову.
То, что она потеряла голову, не давало нам покоя. Было главной нашей заботой.
Я как-то не мог представить себе ее поверженной во прах.
Да еще по милости нашего голубчика Чэда.
— Не явил ли ваш голубчик Чэд подлинное чудо?
Стрезер не стал этого отрицать.
— Разумеется, я обретался в мире чудес, это была фантасмагория.
Но суть в том, что по большей части это было не мое дело.
А я не привык вмешиваться в чужие дела.
Мне и сейчас это так видится.
При этих словах его собеседница отошла от него, возможно, вновь со всей остротой ощутив, как мало обнадеживающего для нее самой содержится в его философском отношении к жизни.
— Хорошо, если бы она могла вас слышать.
— Миссис Ньюсем?
— Нет, не миссис Ньюсем. Насколько я понимаю, теперь не имеет значения, что услышит миссис Ньюсем.
Мне кажется, она уже слышала все.
— Да, в основном.
— Ненадолго задумавшись, он продолжал: — Вы хотите сказать, хорошо, если бы меня могла слышать мадам де Вионе?
— Да, мадам де Вионе.
— Мария снова приблизилась к нему.
— Она считает, что все обстоит иначе, что вы ее осуждаете.
Он попытался представить себе, как протекало объяснение между двумя этими женщинами, которые занимали в его жизни такое значительное место.
— Она могла бы знать!
— Знать, что вы не осуждаете ее? — договорила за него, так как он замолчал, мисс Гостри.
— Сначала она не сомневалась, что вы не осуждаете, — продолжала Мария, поскольку он молчал. — Это казалось ей само собой разумеющимся, как, впрочем, и любой другой женщине в ее положении.
Но потом она изменила мнение, она говорила, что вы верите…
— Да? Любопытство его было возбуждено.
— В возвышенность ее чувств.
И она пребывала, насколько я помню, в этой уверенности, пока на днях злосчастная случайность не открыла вам глаза.
Эта случайность открыла вам глаза, — продолжала Мария, — так ведь?
— Думаю, она все еще ломает над этим голову, — размышлял он вслух.
— Стало быть, они были закрыты?
Ваши глаза?
Вот видите! Но раз она по-прежнему, на ваш взгляд, самая пленительная женщина на свете, все остается без изменений.
И если вы хотите, чтобы я сказала ей, что она для вас все та же…
Словом, мисс Гостри предлагала свои услуги, она хотела быть ему полезной до конца.