В дальнейшие объяснения по этому поводу Стрезер пускаться не стал — это могло бы завести слишком далеко.
И поскольку ему ничего не оставалось, как повторяться, счел за благо произнести вновь:
— Ты обязан ей всем — несравненно больше, чем она могла бы быть тебе обязана.
Иными словами, твой долг перед ней безоговорочный. Не допускаю и мысли, что кто-то другой может притязать на это с большим правом.
Чэд взглянул на него с улыбкой.
— Насчет других вам, разумеется, все известно лучше, чем мне: ведь не кто иной, как вы, сообщили мне об их притязаниях.
— Не спорю… я делал все, что было в моих силах, но лишь до тех пор, пока мое место не заняла твоя сестра.
— Она его не заняла, — возразил Чэд.
— Да, она пришла вам на смену, однако я с самого начала знал, что ей вас не заменить.
Вас никто не может заменить… Это невозможно.
Ваше место навсегда за вами.
— Да, конечно, — вздохнул Стрезер.
— Я знал это.
И думаю, ты прав.
Никто на свете не относится к некоторым вещам так непроходимо серьезно.
Ничего не поделаешь, — добавил он, снова вздохнув, словно чувствовал себя несколько странно вследствие только что изреченной истины, — таким уж я создан.
Минуту-другую Чэд обдумывал то, каким Стрезер создан, и, по-видимому, с этой целью изучающе на него смотрел.
Вывод, к которому он пришел, был, судя по всему, благоприятным. — Вам никогда не нужно было, чтобы вас улучшали.
Да и не нашелся бы никто на это способный.
Никому бы это не удалось, — заявил Чэд.
— Прошу прощения, удалось, — не сразу проговорил Стрезер.
— Кому же? — с сомнением и слегка забавляясь спросил Чэд.
— Женщинам, разумеется, — ответил с туманной улыбкой Стрезер.
— Женщинам? — глядя на него во все глаза, рассмеялся Чэд.
— На это, по-моему, способна одна-единственная!
Как бы то ни было, — добавил он, — грустно, что я должен вас лишиться.
Стрезер, который собрался было уже сняться с места, помедлил.
— Тебе не страшно?..
— Страшно?..
— Не страшно сбиться с пути, как только я спущу с тебя глаза?
— Не дожидаясь, пока Чэд ему ответит, Стрезер поднялся.
— Нет, я, право же, — одернув себя, рассмеялся он, — я просто поразителен.
— Да, вы неслыханно нас избаловали!
Со стороны Чэда это было едва ли не чрезмерно расточительным проявлением чувства, но за этим, совершенно очевидно, стояло желание успокоить, желание победить недоверчивость и обещание не отступаться.
Схватив на ходу в передней цилиндр, он вышел вместе со своим добрым другом из квартиры, спустился с ним по лестнице, взял его на улице — как бы в знак признательности — под руку, обходясь с ним не то чтобы как с человеком дряхлым или очень пожилым, а скорее как бы с благородным чудаком, нуждающимся в бережном обращении.
Не отставая ни на шаг, он шел рядом со Стрезером и дальше, квартал за кварталом.
«Ничего не надо говорить, ничего не надо говорить» — снова и снова давал он почувствовать Стрезеру на протяжении всего пути.
Его «ничего не надо говорить», по крайней мере сейчас, в минуту относительного расставания, означало, что не надо говорить вообще о чем бы то ни было, хоть сколько-нибудь его касающемся.
Стрезер прекрасно понимал, что на самом деле происходит с Чэдом: он осознал, прочувствовал и клятвенно подтвердил свой зарок, и все это продолжалось и продолжалось, как это было тогда, в тот первый вечер, когда они возвращались в гостиницу, где стоял Стрезер.
Чэд получил в этот час все, что способен был воспринять; он дал ему все, что мог, и посему чувствовал себя израсходованным так, словно издержал все до последнего гроша.
Но существовала одна вещь, по поводу которой Чэд склонен был, по-видимому, прежде чем они разойдутся в разные стороны, слегка поторговаться.
Как уже было сказано, он просил своего собеседника ничего ему не говорить, однако себе он позволил упомянуть, что ему удалось разузнать кое-что интересное по части искусства рекламы.
Он высказался неожиданно, и Стрезер, естественно, терялся в догадках: не это ли заставило Чэда вдруг, из странной прихоти, отправиться в Лондон.
Так или иначе, Чэд изучал этот вопрос и, по-видимому, сделал некое открытие: реклама, если заняться ею всерьез и по-научному, является новой могучей силой.
— Она просто творит чудеса!
Теперь, как и в первый вечер их встречи, они стояли под уличным фонарем, и Стрезер, вне всякого сомнения, казался озадаченным.
— Ты хочешь сказать, влияет на сбыт рекламируемого изделия?
— Да, влияет, и чрезвычайно. Трудно даже представить себе, до какой степени.
Я, конечно, имею в виду, когда это делается так, как, очевидно, нужно делать все в наш громогласный век, — со знанием дела.
Мне удалось разузнать кое-что, хотя вряд ли многим больше, чем то, что вы первоначально так ярко, так в общем-то очень похоже живописали.