Судя по тому, что вы сказали сейчас о нем, вам это в голову приходило.
Он следил за ней добрыми, но очень внимательными глазами, словно предвидя, что за этим последует.
— Не думаю, что он сделает это ради денег.
— И поскольку ей, вероятно, не до конца было ясно, добавил: — Я имею в виду, расстанется с ней.
— Стало быть, он расстанется с ней?
Стрезер молчал, потом медленно, очень осмотрительно, затягивая слегка эту последнюю деликатную паузу, пытаясь без слов всеми возможными способами воззвать к ее терпению и пониманию, сказал:
— О чем вы собирались спросить меня?
— В его ли силах сделать так, чтобы уладить ваши отношения?
— Мои отношения с миссис Ньюсем?
Утвердительный ответ лишь обозначился у нее на лице, словно она из чувства такта избегала произносить это имя, но вслух добавила:
— Ну а в его ли силах сделать что-нибудь, чтобы она попыталась?
— Уладить наши с ней отношения?
— Он очень решительно покачал головой.
— Тут никто ничего не может сделать.
С этим покончено.
Покончено — и у нее, и у меня.
Мария была озадачена, в ее взгляде промелькнуло сомнение.
— Вы за нее ручаетесь?
— О да, теперь ручаюсь.
Слишком много всего произошло.
Я стал для нее другим.
Выслушав это, Мария глубоко вздохнула.
— Понимаю, значит, и она стала другой для вас.
— Нет, — прервал он ее. — Нет.
— И поскольку мисс Гостри снова выглядела озадаченной, объяснил: — Она та же.
Она та же, что и всегда.
Но теперь — я ее вижу.
Он произнес это очень серьезно и как бы даже ответственно, коль скоро ему пришлось об этом говорить, и звучало это даже в какой-то мере торжественно. Мария же просто воскликнула:
«О!», довольная, признательная, однако последовавшая затем фраза показала, как она восприняла его слова.
— К чему вы тогда возвращаетесь?
Он отодвинул тарелку, поглощенный сейчас другой стороной вопроса, отступая перед ней, по сути, чувствуя себя настолько растроганным, что неожиданно поднялся с места.
Он был уже заранее взволнован тем, что ему предстояло, по-видимому, испытать, тем, что предпочел бы предотвратить, с чем хотел бы обойтись очень бережно; но поставленный в безвыходное положение этой стороной вопроса, он еще более желал — хотя и предельно мягко — быть решительным и бесповоротным.
Он не спешил с ответом, он заговорил опять о Чэде:
— Невозможно было больше идти мне навстречу, чем он, вчера вечером, когда речь шла о том, что он покроет себя несмываемым позором, если не останется ей верен. Марии он и в этом даже мог довериться.
— Вы так и сказали ему — «покроет себя позором»?
— А как же!
Я долго толковал, какая это была бы с его стороны низость. И он согласился со мной.
— Вы будто пригвоздили его.
— Вот именно, будто!..
Я сказал, что прокляну его.
— Вот как! — улыбнулась она. — Неужели?
— И после недолгого молчания продолжала: — Да, но теперь вы не можете делать предложение!..
Она пытливо вглядывалась в его лицо.
— Снова делать предложение миссис Ньюсем?
Она опять помедлила, потом, собравшись с духом, произнесла:
— Понимаете, я никогда не думала, что предложение сделали вы.
Я всегда думала, что предложение сделала она… и, уж если на то пошло, я ее понимаю.
Я хочу сказать вот что, — объяснила она, — при таком расположении духа… при таком расположении духа предавать проклятию! — нет, ваш разрыв непоправим.
Стоит ей узнать, как вы распорядились ее полномочиями, она никогда и пальцем не пошевелит.
— Я сделал, — сказал Стрезер, — все что мог. Больше невозможно ничего сделать.