— Помилуйте! Я снял перед вами последний покров, обнажил тайное из тайных.
Она вновь посмотрела ему прямо в глаза, но тут же с нетерпеливой поспешностью отвела взгляд.
— Значит, ваше «Обозрение» не раскупают?
Знаете, я этому рада.
— И, прежде чем он успел возразить, воскликнула: — Нет, она не только большой человек, но человек большой нравственности!
Такое определение он принял всей душой.
— Думается, вы нашли верное слово.
Это подтверждение породило, однако, в ее мыслях в высшей степени странные связи.
— А как она причесывает волосы?
Стрезер рассмеялся:
— Восхитительно!
— Ну это ни о чем не говорит.
Впрочем, не важно… Я и так знаю.
Она носит их совсем гладко — живой укор всем нам. И они у нее прегустые, без единой седой пряди.
Вот так.
Он покраснел: его покоробила натуралистичность, его изумила верность этого описания.
— Вы сущий дьявол.
— Разумеется. А кто же еще?
Разве я не сущим дьяволом впилась в вас?
Но вам не стоит беспокоиться: в нашем возрасте только сущий дьявол не наводит скуки и тоски, да и от него, голубчика, если по большому счету, не ахти как весело.
— И тут же, не переводя дыхания, вернула разговор к исходной теме: — Вы помогаете ей искупать грехи — нелегкая задача, коль скоро за вами их нет.
— Напротив: за ней их нет, — возразил Стрезер.
— А за мной — несть числа.
— Ну-ну, — саркастически усмехнулась мисс Гостри, — какую вы из нее делаете икону!
А вы? Вы обобрали вдовицу с сиротами?
— На мне достаточно грехов, — сказал Стрезер.
— Достаточно? Для кого?
Или для чего?
— Для того, чтобы быть там, где я есть.
— Благодарю вас!
Их прервали: какой-то джентльмен, пропустивший часть спектакля и теперь вернувшийся к концу, протискивался между коленями сидящих и спинками кресел предыдущего ряда; воспользовавшись этим вторжением, мисс Гостри успела, пока вокруг не зашикали, сообщить в заключение, какой смысл извлекла из их беседы.
— Я так и знала, — заявила она, — вы что-то от меня утаиваете.
Это заключение, в свою очередь, побудило обоих по окончании спектакля замешкаться, словно им нужно было еще многое друг другу сказать, и они, не сговариваясь, пропускали остальную публику вперед — в их интересах было переждать.
Спустившись в вестибюль, они увидели, что вечер кончился дождем, тем не менее мисс Гостри не пожелала, чтобы ее спутник провожал ее домой.
Пусть просто наймет ей кеб: дождливыми лондонскими вечерами она, после бурных развлечений, любит возвращаться в кебе одна, думая свои думы.
Это ее золотые мгновения, призналась она, мгновения, когда она накапливает силы.
Заминка с разъездом, борьба за кебы у входных дверей давала повод присесть на банкетку в глубине вестибюля, куда с улицы не долетали порывы ледяного промозглого ветра.
И здесь приятельница Стрезера вновь не обинуясь заговорила с ним о предмете, который давно уже беспрестанно занимал его собственные мысли:
— А ваш друг в Париже к вам расположен?
От подобного вопроса — да еще после перерыва — он невольно вздрогнул.
— Пожалуй, нет.
Да и с какой стати?
— С какой стати? — повторила мисс Гостри.
— Вы, конечно, обрушитесь на него. Но из-за этого необязательно рвать отношения.
— Вы видите в моем деле больше, чем я.
— Разумеется. Я вижу в нем вас.
— В таком случае, вы видите во мне больше…
— Чем вы сами?
Вполне вероятно.
Это право каждого.