Такой вопрос, подумал он про себя, можно по-разному истолковать, и тут же решил свести его к шутке.
— Как, вы еще не убедились, что мне любая хорошенькая девушка нравится?
Однако мисс Гостри не поддержала его шутливый тон: интерес к его проблемам целиком завладел ею, и она желала знать факты.
— Думается, у вас в Вулете считается обязательным, чтобы все они — то есть молодые люди, вступающие с хорошенькими девушками в брак, были, как бы это поточнее выразиться, абсолютно чисты.
— Да, я и сам так считал, — признался Стрезер.
— Впрочем, вы коснулись весьма злободневного обстоятельства — того обстоятельства, что и Вулет вынужден уступать духу времени, как и все большему смягчению нравственных устоев.
Все на свете меняется, и мы тоже, насколько могу судить, идем в ногу с веком.
Мы, конечно, предпочли бы, чтобы наша молодежь была чиста, но приходится мириться с тем, что есть.
А поскольку благодаря духу времени и смягчению устоев молодых людей все чаще заносит в Париж…
— Вы вынуждены принимать их по возвращении в свое лоно.
Если они возвращаются.
Bon!
— И вновь, как бы охватывая услышанное мысленным взором, она на секунду задумалась.
— Бедный Чэд!
— Вот уж нет, — весело возразил Стрезер.
— Мэмми его спасет.
Глядя в сторону и все еще созерцая нарисованную себе картину, мисс Гостри с досадой, словно он не понял ее, бросила: — Нет, его спасете вы.
Вот кто его спасет.
— О, но с помощью Мэмми.
Разве только вам угодно сказать, — добавил он, — что я достигну большего с вашей помощью! Так!
Она снова взглянула на него:
— Вы добьетесь большего, потому что вы лучше, чем все мы вместе взятые.
— Если я и лучше, то только с тех пор, как встретил вас, — храбро вернул ей комплимент Стрезер.
Тем временем вестибюль уже очистился, толпа поредела, последние из задержавшихся сравнительно спокойно разъезжались один за другим, и наша пара, приблизившись к выходной двери, смогла вступить в переговоры с посыльным, которому Стрезер поручил нанять для мисс Гостри кеб.
У них оставалось еще несколько минут, которые мисс Гостри не преминула использовать.
— Вы рассказали мне о выгодах, которые — в случае вашей удачи — ждут Чэда.
Но ни словом не обмолвились, что при этом выгадаете вы.
— О, мне уже нечего выгадывать, — сказал он совсем просто.
Она поняла его, пожалуй, даже слишком просто.
— Вы хотите сказать, у вас уже все «в кармане»?
Что вам заплатили вперед?
— Какая там плата!.. — пробормотал он.
Что-то в его тоне остановило ее, но, пока посыльный не вернулся, у нее была возможность задать тот же вопрос с другого конца.
— А что в случае неудачи вы потеряете?
Его, однако, и это покоробило.
— Ничего! — воскликнул он и, завидев возвращающегося посыльного, закрыл эту тему, поспешив ему навстречу.
Когда, выйдя на улицу под свет фонаря, он усаживал мисс Гостри в кеб, а она спросила, не нанял ли этот человек какой-нибудь экипаж и для него, он, прежде чем захлопнуть дверцу, ответил:
— А вы не возьмете меня с собой?
— Ни за что на свете.
— Стало быть, пойду пешком.
— Под дождем?
— Я люблю дождь.
Доброй ночи.
Но она, не отвечая, все еще не отпускала его, и вдруг, пока его рука придерживала дверцу, вместо ответа повторила свой вопрос:
— А все-таки, что же вы потеряете?
Почему сейчас этот вопрос прозвучал для него по-иному, он вряд ли сумел бы сказать; но на этот раз ничего кроме:
«Все!» — ответить не смог.
— Так я и думала.
Стало быть, вы победите.
А ради этого я с вами…