Допусти он такую вольность, Уэймарш лишился бы его общества, а потому он подчинился велению совести; он подчинился велению совести и в другом случае, постеснявшись привести с собой гостя.
Уэймарш, съев суп, поверх пустой тарелки озирал мрачным взглядом веления своей совести, вызывая смятение Стрезера, который еще не вполне научился разбираться в последствиях производимого им впечатления.
Впрочем, нетрудно объяснить, почему он был не уверен, что его гость придется Уэймаршу по вкусу.
Это был молодой человек, с которым Стрезер только что познакомился, ведя некоторые, весьма непростые, расспросы о другом молодом человеке — расспросы, которые единственно благодаря этому новому его знакомцу, не оказались бесплодными.
— О, — сказал Стрезер, — мне о многом надо вам рассказать. — И сказал это тоном, явно призывавшим Уэймарша помочь ему насладиться этим рассказом.
Стрезер замолчал в ожидании, когда подадут рыбу, отпил вина, вытер длинные вислые усы, откинулся на спинку стула и с интересом посмотрел на двух англичанок, которые, скрипя ботинками, шествовали мимо их столика; он даже поздоровался бы с ними, если бы они всем своим видом не охладили его порыв; а потому ограничился тем, что, дабы хоть чем-то проявить себя, громко сказал:
«Merci, François!», когда официант принес рыбу.
Здесь было все, чего Стрезер желал, все, что могло сделать это мгновение прекрасным, все — кроме возможной реакции Уэймарша.
Маленькая salle-à-manger с навощенным полом и желтоватым освещением дышала уютом; Франсуа, скользивший между столиками, распльшаясь в улыбке, казался другом и братом; patronne с накладными плечами и поднятыми к груди руками, которые она без конца потирала, всем своим видом заранее выражала согласие с невысказанными мнениями клиента — короче говоря, парижский вечер в восприятии Стрезера находился в полной гармонии с бесподобным вкусом супа, с доброкачественностью, как ему по наивности мнилось, вина, с приятной жесткостью крахмальной салфетки и хрустящей коркой хлеба.
Все это было желанным фоном для его исповеди, а исповедь его заключалась в том, что он дал согласие — в этой обстановке признание легко и просто слетело бы у него с языка, лишь бы Уэймарш принял его легко и просто — на déjeuner завтра ровно в полдень.
Где именно, он не знал: дело в том — и тут была некая тонкость, — что его новый приятель, как ему запомнилось, приглашая его, сказал:
«Посмотрим. Куда-нибудь я вас да свожу» — впрочем, большего и не требовалось, чтобы завлечь Стрезера.
Теперь же, оказавшись лицом к лицу со своим подлинным сотоварищем, он чувствовал, что вот-вот покраснеет.
Он уже позволил себе кое-какие поступки, которые, как по опыту знал, способны были вогнать его в краску.
Если Уэймарш их осудит, у него, по крайней мере, будет чем объяснить это охватившее его сознание неловкости, а потому Стрезер принялся представлять свои прегрешения хуже, чем они были на самом деле.
При всем том смущение не покидало его.
Чэд был в отсутствии: его не оказалось на бульваре Мальзерб — и вообще в Париже, о чем Стрезер узнал от консьержа, тем не менее он поднялся на третий этаж — поднялся из чувства неконтролируемого и, право же, нездорового, если угодно, любопытства.
Консьерж сообщил, что третий этаж сейчас занимает друг жильца, и это послужило Стрезеру благовидным предлогом для дальнейших расспросов, для расследования под кровом Чэда без его ведома.
— Я действительно обнаружил там его друга, который, по его выражению, сохраняет Чэду гнездо, пока сам он, как выяснилось, обретается где-то на юге.
Месяц назад он уехал в Канн и, хотя вскоре должен вернуться, раньше чем через неделю не появится.
Я, понятно, вполне мог бы неделю обождать и по получении этих сведений сразу уйти, но поступил наоборот: я остался. Я мешкал, слонялся и, более того, пялил во все стороны глаза, и — как бы это назвать — принюхивался.
Мелочь, конечно, но там стоял какой-то… какой-то приятный Дух.
На лице Уэймарша выражалось так мало внимания к рассказу друга, что тот слегка опешил, когда в этом месте они оказались на одной волне.
— Вы имеете в виду запах?
Какой?
— Восхитительный.
А вот какой — не знаю.
Уэймарш издал сердитое «н-да» — и сделал свои выводы:
— Он живет там с женщиной? Но Стрезер уже заранее приготовил ответ:
— Не знаю.
Уэймарш подождал секунду, надеясь услышать что-то еще, потом спросил:
— Он взял ее с собой?
— И вернется вместе с ней? — подхватил Стрезер и тут же, как и прежде, отрезал: — Не знаю.
То, каким тоном он это произнес, после чего снова откинулся на спинку стула, отхлебнул «Léoville», вытер усы и сказал Франсуа что-то благожелательное, явно вызвало досаду у его сотрапезника.
— Что же, черт побери, вы знаете?
— Как вам сказать, — чуть ли не весело отвечал Стрезер.
— Думается, ровным счетом ничего.
Ему было весело, потому что положение, в котором он очутился, кое-что для него проясняло, как в свое время прояснил разговор о том же предмете, который произошел между ним и мисс Гостри в лондонском театре.
Теперь он видел шире, и это ощущение широты обзора более или менее прозвучало — да так, что Уэймарш услышал — в последующем ответе:
— Вот это я и выяснил благодаря тому молодому человеку.
— По-моему, вы сказали, что ничего не выяснили.
— Ничего. За исключением того, что я ничего не знаю.
— И какой вам от этого толк?
— Вот я и обращаюсь к вам, — сказал Стрезер, — с тем чтобы вы помогли мне узнать.
Я имею в виду, все обо всем, что здесь происходит.
Кое-что я и сам уже почувствовал там, в квартире Чэда.
Многое уже проявилось, вставая передо мной во весь свой рост.
Да и этот молодой человек — приятель Чэда — все равно что открыл мне глаза.
— Открыл вам глаза? На то, что вы ровным счетом ничего не знаете?
— Казалось, Уэймарш мысленно обозревал того, кто посмел бы ему такое «открыть».