— Сколько этому молодчику лет?
— На мой взгляд, под тридцать.
— И вам пришлось от него это принять?
— О, и не только. Я, как вам уже докладывал, принял от него приглашение на déjeuner.
— И намерены участвовать в этой богомерзкой трапезе?
— При условии, что вы пойдете со мной.
Он и вас приглашает.
Я рассказал ему о вас.
Знаете, он вручил мне свою карточку, — продолжал Стрезер, — и у него оказалось забавное имя.
Джон Крошка Билхем, к тому же он уверяет, что все и всегда называют его Крошка Билхем — из-за маленького роста.
— А чем он занимается? — спросил Уэймарш, выказывая должное равнодушие к такого рода подробностям.
— Он рекомендовался живописцем, из небольших.
По-моему, очень точно себя определил.
Правда, он еще учится; Париж, как известно, — великая школа живописи, и он приехал сюда, чтобы провести в ней несколько лет.
С Чэдом они большие друзья, а в его квартире Билхем поселился, потому что она премилая. Он и сам очень мил, к тому же человек любопытный, хотя, — добавил Стрезер, — и не из Бостона.
— А откуда? — спросил Уэймарш; судя по его виду, этот молодой человек был ему уже поперек горла.
— Этого я тоже не знаю.
Только он, употребляя собственное его выражение, «ни с какой стороны» не из Бостона.
— Н-да, — наставительно исторгнул Уэймарш из своих ледяных глубин, — не всем же быть из Бостона.
Чем же он так любопытен?
— Пожалуй, именно этим!
Но, а если серьезно, — всем, — добавил Стрезер.
— Да вы и сами увидите, когда познакомитесь!
— Я вовсе не жажду с ним знакомиться, — сердито буркнул Уэймарш.
— Почему он не едет домой?
— Наверное, потому, что ему здесь нравится, — помолчав, ответил Стрезер.
Этого Уэймарш, видимо, уже не мог вынести.
— Ему должно быть стыдно за себя! А вы… раз уж признаетесь, что одного с ним мнения, так лучше бы за него не прятались.
И на этот раз Стрезер ответил не сразу.
— Пожалуй, я действительно того же мнения, но пока еще в этом не признаюсь.
У меня нет полной уверенности… речь идет о вещах, которые мне надо для себя выяснить.
А что до молодого человека, то он мне понравился, а когда люди нравятся… Впрочем, не это имеет значение.
— Он словно внутренне собрался.
— Да и спору нет, мне и самому нужно, чтобы вы меня пробрали и разбили в пух и прах.
Тут Уэймарш принялся за очередное блюдо, которое оказалось не тем, какое только что у него на глазах поставили на стол двум англичанкам, и это на время заняло его воображение.
Однако оно вдруг прорвалось в иную, менее суровую область.
— Ну а квартира сама хороша?
— Восхитительна. Сплошь уставлена прекрасными и ценными вещицами.
— И Стрезер мысленно туда вернулся.
— Художнику, особенно небольшому…
На дальнейшее у него не хватило слов.
Однако его сотрапезник, видимо теперь вновь обретший твердую точку зрения, потребовал продолжения:
— То есть?
— То есть лучше этого жизнь дать не может.
К тому же эти вещи оставлены на его попечение.
— Н-да. Значит, он в караульщиках у вашей разлюбезной пары?
Неужели лучше этого жизнь предоставить не может? — осведомился Уэймарш.
И затем, поскольку Стрезер не отвечал и, видимо, все еще был погружен в воспоминания, продолжал: — А он знает, кто она такая?
— Не знаю.
Не спрашивал.