Признаться, он не ожидал, что эта штука произведет подобное впечатление.
Именно штука: сейчас он только так и считал. Но мисс Гостри увидела и нечто иное. Хотя тут же постаралась это скрыть:
— Так-таки ничего и не обнаружили? Никаких улик?
Стрезер попытался что-то наскрести:
— Ну, у него прелестная квартира.
— В Париже, знаете ли, это ничего не доказывает, — мгновенно откликнулась она.
— Вернее, ничего не опровергает.
Видите ли, эти его друзья, то есть лица, которых касается ваша миссия, вполне возможно, обставили квартиру для него одного.
— Совершенно верно.
И, стало быть, мы с Уэймаршем, сидя там, пожирали плоды их деятельности.
— Ну, если вы собираетесь отказываться здесь пожирать плоды чужой деятельности, — сказала она, — боюсь, вы вскоре умрете с голоду.
— И, улыбнувшись, добавила: — Вот перед вами вариант похуже.
— Передо мной идеальный вариант.
Однако, исходя из нашей гипотезы, они, наверное, поразительны.
— Несомненно! — воскликнула мисс Гостри.
— Стало быть, вы, как видите, не с пустыми руками.
То, что вы там узрели, поразительно.
Кажется, он наконец достиг чего-то более или менее определенного! Немного, но все же помощь, словно волна, сразу выплеснула кое-что осевшее в памяти.
— Кстати, мой молодой человек охотно признал, что они представляют для нашего друга большой интерес.
— Он именно так и выразился?
Стрезер постарался припомнить точнее:
— Нет… не совсем так.
— А как? Более резко?
Или менее?
Он стоял, склонившись, почти касаясь очками вещей на низенькой этажерке, но при ее вопросе поднял голову.
— Скорее, он только дал понять, но поскольку я держался начеку, его намек не прошел мимо.
«В его положении, знаете ли…» — вот что он сказал.
— «В его положении…»?
Вот как! — Мисс Гостри старалась вникнуть в значение этих слов и, видимо, осталась удовлетворенной.
— Чего же вам еще?
Он вновь останавливал взгляд то на одной, то на другой из ее bibelots, но отвлечься не смог и продолжал:
— Словно им захотелось поиграть со мной в кошки-мышки.
— Quoi donc? — не поняла она.
— Ну, то, о чем я говорю.
Раскрыть дружеские объятия.
Ими можно задушить не хуже, чем всем остальным.
— О, вы растете на глазах, — отозвалась мисс Гостри.
— Впрочем, мне нужно самой на них посмотреть.
На каждого в отдельности, — добавила она. — То есть на мистера Билхема и мистера Ньюсема. Сначала, естественно, на мистера Билхема.
Всего раз — по разу на каждого: мне этого достаточно.
Полчаса, но воочию.
А что мистер Чэд делает в Канне? — вдруг спросила она.
— Приличные мужчины не ездят в Канн… с особами такого пошиба… такого, какой вы предполагаете.
— Не ездят? — повторил Стрезер, явно очень заинтересовавшись кодексом приличных мужчин, чем немало позабавил свою собеседницу.
— Именно так. Куда угодно, только не в Канн.
У Канна — иной статус.
Канн — фешенебельнее.
Канн — самое фешенебельное место.
Я говорю о круге знакомых, если входишь в определенный круг.
Если Чэд в него вхож, он не станет вести себя иначе.