— Либо он так и не получил вашей записки, либо вы не получили его ответа. Ему что-то помешало прийти, и, естественно, в подобных обстоятельствах человек воспитанный вряд ли написал бы, что явится в ложу.
Она говорила, уставив взор на Уэймарша, словно тот был отправителем записки молодому человеку, и на лице милрозского адвоката обозначилось смешанное выражение суровости и боли.
И, как бы откликаясь на его чувства, она сказала:
— Он, поверьте, бесспорно еще лучший из них.
— Из кого, мэм?
— Из длинного ряда юнцов и девиц, да и пожилых мужчин и женщин тоже, если брать их такими, какие они по большей части есть; это надежда, можно сказать, нашей страны.
Они же все проходили передо мной, год за годом, и среди них не было ни одного, кому бы мне хотелось сказать:
«Остановись, останься!» А вот Крошке Билхему мне хочется это сказать: он как раз такой, каким нужно быть, — говорила она, по-прежнему обращаясь к Уэймаршу.
— Удивительно мил!
Только бы он не загубил в себе это!
Но люди не умеют иначе, так всегда было, есть и будет.
— Мне кажется, наш друг не вполне понимает, — вставил, выдержав паузу, Стрезер, — что именно Билхему грозит в себе загубить.
— Да уж не то, что называют хорошим американцем, — достаточно ясно выразил свое мнение Уэймарш. — Не производит он на меня впечатление человека, который развивается в этом направлении.
— Ах, — вздохнула мисс Гостри, — звание хорошего американца так же легко дают, как и отбирают!
Скажите мне для начала, что оно означает и почему, собственно, надобно к нему так стремиться.
Право, ни одно столь важное понятие не получало еще столь зыбкого определения.
А прежде чем приготовить блюдо, надо, по крайней мере, знать его рецепт — таков уж порядок.
Да и потом, у бедных птенчиков еще все впереди!
А вот что я видела загубленным, и не раз, — продолжала она, — так это светлый дух, веру в себя и — как бы тут выразиться — чувство прекрасного.
Вы правы относительно Билхема, — теперь она перевела взгляд на Стрезера, — он это все в себе сохранил и потому очарователен.
Так будем поддерживать Крошку Билхема!
— И вновь, уже для Уэймарша: — Другим очень хотелось что-то сделать, и они, ничего не скажешь, в очень многих случаях в этом преуспели.
Но прежними потом уже не оставались: очарования как не бывало — куда-то оно уходило.
А вот Крошка Билхем, пожалуй, ничего из себя не сумеет сделать.
Но и ничего дурного не сделает.
Так будем же всегда любить его таким, каков он есть.
К тому же он вполне хорош.
Все видит.
Ничего не стыдится.
И в мужестве, которое от нас требуется, ему никак не откажешь.
А ведь подумайте, сколько всего такого-разэтакого он мог бы натворить.
Право, на всякий случай лучше не выпускать его из виду.
Вот и сейчас, кто знает, что он там делает?
Нет, с меня достаточно разочарований: с ними, бедняжками, того и жди беды, разве что не спускать с них глаз.
А доверять им полностью никак нельзя.
Очень тревожно. И, думается, в этом причина, почему я так хочу видеть его сейчас здесь.
Она закончила, рассмеявшись от удовольствия, что облекла свою мысль в искусную вязь, — удовольствия, прочитав которое на ее лице Стрезер тотчас мысленно пожелал, чтобы она поменьше апеллировала к Уэймаршу. Сам он более или менее понимал, к чему она клонит, но отсюда отнюдь не следовало, что она не станет делать вид перед Уэймаршем, будто он ничего не понимает.
И пусть это было малодушием с его стороны, но он предпочел бы, — ведь так приятно протекала их встреча! — чтобы Уэймарш был не столь уж уверен в силе своего ума.
Мисс Гостри несомненно признавала, что у него есть мозги, но это только ухудшало дело и еще ухудшит, прежде чем она успеет окончательно расправиться с ним и его мозгами.
Что, собственно, он мог предпринять?
Он бросил взгляд через ложу на Уэймарша; глаза их встретились; осознание чего-то странного, напряженного, связанного со всей этой ситуацией, которой лучше бы не касаться, искрой промелькнуло между ними.
У Стрезера оно мгновенно вызвало протест, недовольство своей привычкой медлить. Все трое молчали — одно из мгновений, которое порою решает больше вопросов, чем бурные вспышки, столь любезные музе истории.
Единственное, что родилось в немой паузе, было подытоживающее «черт побери», которым Стрезер мысленно внес свой вклад в общее молчание.
Это беззвучное восклицание выражало его последнее усилие сжечь корабли.
Впрочем, музе истории его корабли, надо думать, показались бы утлыми скорлупками. Тем не менее, обращаясь к мисс Гостри, он испытывал такое чувство, будто, по крайней мере, уже подносит факел:
— Стало быть, они в сговоре?
— Эти двое?
Ну, я не считаю себя за пророчицу или ясновидящую, но если я наделена трезвым разумом, то сегодня Крошка Билхем роет вокруг вас вовсю.
Не знаю почему, но у меня на этот счет нет сомнений.
— И она наконец взглянула на Стрезера, словно полагая, что, несмотря на скудость ее сообщения, он все равно должен ее понять.