Прислонясь спиной к этой опоре, он стоял, любуясь кафедральной башней, которая оттуда была особенно хорошо видна — высокая красно-бурая громада с неизменным и непременным шпилем и готическим орнаментом, обновленная и отреставрированная, тем не менее казавшаяся прекрасной его долгие годы запечатанным глазам, и с первыми весенними ласточками, снующими окрест.
Мисс Гостри поместилась рядом; у нее был вид человека, понимающего толк в вещах, — вид, на который, по мнению Стрезера, она несомненно имела право.
— Да, и в самом деле есть, — подтвердила она, добавив: — И дай Бог, чтобы вы позволили мне указать вам путь.
— О, я начинаю бояться вас!
Она посмотрела ему в глаза — сквозь свои очки и сквозь его — лукаво-неопределенным взглядом:
— Нет, вы меня не боитесь!
Слава Богу, нисколько не боитесь!
Иначе мы вряд ли так быстро нашли бы друг друга.
По-моему, — произнесла она не без удовлетворения, — вы доверяете мне.
— Конечно, доверяю! Но именно этого я и боюсь.
Лучше бы наоборот.
А так не пройдет и двадцати минут, и я уже окажусь у вас в руках.
Смею предположить, — добавил Стрезер, — в вашей практике это не первый случай. А вот со мной такое происходит впервые. — Просто вы распознали меня, — отвечала она со всей присущей ей добротой, — а это так замечательно и так редко бывает.
Вы видите, кто я.
— И когда он, однако, покачав головой, добродушно отказался претендовать на подобную прозорливость, сочла нужным пуститься в объяснения.
— Если вы и дальше будете таким, каким были вначале, вам самому все станет ясно.
Судьба оказалась сильнее меня, и я поддалась ей.
Я, если угодно, гид — приобщаю к Европе. Вот так-то.
Жду приезжающих — помогаю сделать первый шаг.
Подхватываю и устраиваю — я своего рода «агент» высшего разряда.
Сотоварищ — в самом широком смысле слова.
И как вам уже говорила — сопровождаю путешественников.
Я не выбирала себе этого занятия — так получилось само собой.
Такая уж выпала мне судьба, а от судьбы не уйдешь.
Не стоит нам, грешным, хвалиться этим, но я и впрямь чего только не знаю.
Знаю все лавки и все цены. Знаю и кое-что похуже.
Я несу на себе тяжкое бремя нашей национальной совести или, иными словами, так как это одно и то же, нашу американскую нацию.
Потому что из кого же состоит наша нация, как не из мужчин и женщин, забота о которых сваливается на мои плечи.
И знаете, я беру на себя эту ношу вовсе не ради выгоды.
Не ради денег — как это делают многие другие.
Стрезеру оставалось только слушать, удивляться и ждать случая, когда он сможет вставить слово.
— И все же, при всей вашей привязанности к многим подопечным, вряд ли вы занимаетесь ими только из любви.
— И, помолчав, Стрезер добавил: — Чем же мы вас вознаграждаем?
Теперь она в свою очередь задумалась, но в конце концов воскликнула: «Ничем!» — и предложила ему двинуться дальше.
Они продолжили путь, но не прошло и нескольких минут, как Стрезер, сосредоточенно размышляя о том, что она сказала, снова достал часы — машинально, бессознательно, словно завороженный ее необычным, скептическим складом ума.
Он взглянул на циферблат, не видя его, и ничего не ответил на очередное замечание своей спутницы.
— Да вы просто дрожите перед ним! — бросила она.
Он улыбнулся жалкой улыбкой, от которой ему самому стало не по себе.
— Вот видите! Потому-то я вас и боюсь.
— Потому что я способна на прозрения?
Так они вам только на пользу.
Я ведь только что сказала, — добавила она, — вам кажется, вы делаете что-то не так.
Он прислонился к парапету.
— Что ж, помогите мне выкарабкаться из беды. — Помочь? — Она буквально просияла от радости, услышав его призыв. — Помочь не дожидаться его? Не встречаться с ним?
— О нет, напротив, — сказал Стрезер уже совсем серьезно.
— Мне необходимо его дождаться. И я очень хочу встретиться с ним.
Помогите мне побороть в себе страх.
Вы только что нащупали мое слабое место.
Я всегда живу с ощущением страха в душе, но иногда он целиком овладевает мной.
Вот как сейчас.