Говоря, Чэд несколько подался вперед, держа локти на столе, и от этого движения его непроницаемое новое лицо, которое он невесть где и как приобрел, приблизилось к собеседнику. В собеседнике оно вызывало жгучий интерес: оно не было — эта зрелая физиономия, по крайней мере та, что представала взгляду, — тем лицом, которое наш друг увез из Вулета.
Стрезер позволил себе вольность определить его как лицо светского человека — формула, которая, лишь придя ему на ум, принесла облегчение; лицо светского человека, достаточно повидавшего и многое знавшего.
Прошлое, возможно, все же проступало в нем — проблесками, вспышками, которые светились слабо и мгновенно затухали.
Чэд стал бронзовым, плотным, сильным, а ведь прежде он был просто увалень.
Значит, все различие состояло в том, что он обрел утонченность?
Возможно. Потому что утонченность ощущалась в нем, как ощущается во вкусе отменного соуса или в дружеском рукопожатии.
Она сказывалась во всем — облагородила его черты, придав их линиям больше чистоты; сделала ясными глаза, ровным румянец, ослепительными превосходные крупные зубы — главное украшение его лица; она придала ему форму и внешность, почти скульптурность, сообщила приятный тон голосу, правильность произношению, больше игры улыбке и меньше всему остальному.
Раньше он, усердно жестикулируя, умел выразить ничтожно мало; теперь он выражал все, что хотел, почти без единого телодвижения.
Короче, казалось, будто обильную, но бесформенную массу влили в крепкую изложницу, а затем успешно оттуда вынули.
Вот такой это был феномен — Стрезер смотрел на него, не отрывая глаз, именно как на феномен, на произведение искусства — и к тому же вполне реальное: его можно было коснуться пальцем.
В конце концов, не выдержав, Стрезер протянул руку через стол и положил ее Чэду на плечо:
— Если ты обещаешь порвать — слово чести, здесь, сейчас, — ты обеспечишь нам всем прекрасное будущее.
И снимешь напряжение с пусть терпимого, но томительного состояния духа, в котором я живу все эти дни, ожидая тебя; к тому же дашь мне возможность отдохнуть.
Я отпущу тебя, благословляя, и засну с миром в душе.
Не вынимая рук из карманов, Чэд вновь откинулся на стуле и расположился поудобнее; в этой позе он — хотя на губах у него играла улыбка — выглядел еще серьезнее.
Только сейчас Стрезер увидел, что он нервничает, и счел это — как, надо думать, выразился бы сам — за добрый знак.
До сих пор Чэд ничем не выдавал своего волнения — разве только неоднократно снимал и надевал широкополый шапокляк.
На этот раз, подняв руку, он лишь сдвинул его назад, и шапокляк лихо повис на копне его крепких, молодых, хотя и тронутых сединой, волос.
Этот жест внес толику близости — интимности, хотя и запоздалой — в их мирную беседу; и тотчас под воздействием чего-то столь же обыденного Стрезеру вдруг открылась в Чэде еще одна ипостась.
То, что он увидел, высвечивалось слабым лучиком, почти неотличимым от многих других, но тем не менее достаточно явным.
В эти мгновения Чэд, несомненно, в полной мере являл собой то, чего стоил, — так, во всяком случае, решил про себя Стрезер.
И наш друг не без душевной дрожи всматривался в него, чтобы определить, что же он собой представляет.
Короче, Стрезер вдруг увидел его как молодого человека, которого отличают женщины; и целую минуту чуть ли не с благоговением поражался достоинству и, пожалуй, строгости, как ему почему-то вообразилось, присущим этой натуре.
Одно было ясно: его визави набрался опыта, выглядывавшего из-под заломленной шляпы — выглядывавшего непроизвольно, под напором количества и качества, а не в силу намеренной бравады или фанфаронства его обладателя.
Вот так должны держаться мужчины, которых отличают женщины, а также мужчины, которые, в свою очередь, сами охотно отличают женщин.
С минуту эта мысль казалась Стрезеру чрезвычайно важной — в свете его миссии; но уже в следующую все стало на свои места.
— А вы не допускаете, — спросил Чэд, — что при всей неотразимости ваших доводов у меня могут быть к вам вопросы?
— Почему же?
Я здесь, чтобы ответить на них.
Полагаю, что сумею сообщить тебе нечто, представляющее для тебя огромнейший интерес, но о чем, почти ничего не зная, ты вряд ли догадаешься меня спросить.
И мы посвятим вопросам и ответам столько дней, сколько тебе угодно.
Впрочем, — сказал, желая кончить Стрезер, — мне хотелось бы все-таки еще сегодня отправиться спать.
— Вот как!
В голосе Чэда прозвучало непритворное удивление, которое Стрезера даже позабавило:
— Тебе это кажется странным? После всего, чем ты меня угостил?
Молодой человек, видимо, оценивал его реплику.
— Ну, я не столь уж многим вас угостил… пока.
— Иными словами, меня еще кое-что ожидает? — рассмеялся Стрезер.
— Тем паче мне нужно набраться сил.
— И, словно выдавая, какие его обуревают чувства в преддверии того, что ему предстоит, поднялся на ноги. Он знал: тем самым он показывает, что рад положить конец разговору, который стоил ему немалых усилий.
Чэд продолжал сидеть и, когда Стрезер двинулся было мимо него между столиками, остановил его преграждающим жестом руки:
— О, мы еще к этому вернемся.
Произнесено это было тоном самым приязненным — лучше, так сказать, и не пожелаешь, — и таким же было выражение лица, которое говорящий обратил к Стрезеру, мило загораживая ему путь.
Правда, кое-чего тут все же недоставало: чересчур бросалось в глаза, что приязненность эта — плод житейской опытности.
Да, опытность — вот чем Чэд старался взять над ним верх, а то и грубостью прямого вызова.
Разумеется, опытность уже чревата вызовом, но грубости в ней не было — скорее даже наоборот; а это означало немалый выигрыш.
Да, он повзрослел, подумал Стрезер, коль скоро способен так рассуждать.
И тут, потрепав гостя уверенным жестом по руке, Чэд тоже встал; очевидно, он решил, что сказано достаточно, и гость понял: к какому-то соглашению они худо-бедно пришли.
По крайней мере, Стрезер получил несомненное свидетельство тому, что Чэд верит в возможность соглашения.
Стрезер, со своей стороны, счел желание Чэда прийти к соглашению достаточным основанием для того, чтобы позволить себе отправиться спать.