Однако спать он отправился не сразу, потому что, когда они вновь окунулись в теплую, ясную ночь, пустячное обстоятельство — обстоятельство, скорее только подтверждающее достигнутое ими состояние мира, его задержало.
На улицах толпилось еще немало парижан, вызывающе шумных, подчеркнуто беспечных, и, остановившись на мгновение, чтобы, несмотря на все и вся, полюбоваться великолепным проспектом — триумфом архитектуры, — они в молчаливом единении направились в сторону квартала, где находился отель Стрезера.
— Не спорю, — вдруг начал Чэд, — не спорю, это только естественно, что вы с матушкой разбираете меня по косточкам — и у вас, бесспорно, гора фактов, от которых вы отталкиваетесь.
И все же, думается, вы сильно сгущаете краски.
Он замолчал, предоставляя своему старшему другу гадать, на чем, собственно, хочет поставить акцент, и Стрезер тут же воспользовался случаем, чтобы расставить акценты по собственному усмотрению.
— О, мы вовсе не старались входить в подробности.
Вот уж за чем мы меньше всего гонялись.
Ну, а что до «сгущения красок», так это вызвано тем, что нам действительно очень тебя не хватает.
Чэд, однако, продолжал стоять на своем, хотя в свете фонаря на углу — там они немного задержались, — Стрезеру показалось, будто упоминание о том, что дома до сих пор ощущают его отсутствие, поначалу тронуло молодого человека.
— Я хочу сказать, вы, наверное, многое навоображали.
— Навоображали?
Что? — Ну… всякие ужасы.
Его слова задели Стрезера — что-что, а ужасы, по крайней мере внешне, меньше всего вязались с образом этого здорового и здравого молодого человека.
Однако Стрезер прибыл сюда, чтобы говорить правду, одну только правду:
— Да, смею признать, навоображали.
Впрочем, что тут такого — ведь мы не ошиблись.
Чэд подставил лицо под свет фонаря — одно из редких мгновений, когда, судя по всему, он в своей особой манере сознательно выставлял себя напоказ.
Он словно предъявлял себя — свое сложившееся «я», свое физически ощутимое присутствие, себя самого, крупного, молодого, мужественного, — предъявлял, внося нечто новое в их отношения, и это, по сути, было демонстрацией.
Казалось — разве не было тут чего-то противоестественного? — он не мог (делайте с ним что хотите) оценить себя иначе, как по самой высокой шкале.
И Стрезер увидел в этом чувство самоуважения, сознание собственной силы, пусть даже странно преувеличенной, проявление чего-то подспудного и недосягаемого, зловещего и — кто знает? — завидного.
Проблески всего этого мгновенно обрели в его уме название — название, за которое он тотчас ухватился. А не имеет ли он дело с неисправимым язычником? — спросил он себя.
Такое определение — Стрезер ему даже обрадовался! — звучало вполне приемлемо для его мысленного слуха, и он сразу взял его на вооружение.
Язычник — разве не так! — вот кем, по логике вещей, был Чэд.
Вот кем он неминуемо должен был стать.
Вот кто он сейчас.
Это слово давало ключ к решению и не только не затемняло путь к нему, а, напротив, вносило ясность.
В своем внезапном озарении Стрезер — пока они стояли под фонарем — пришел к выводу, что язычник, пожалуй, как раз то, чего им особенно не хватает в Вулете.
Уж с одним язычником — добропорядочным — они как-нибудь да справятся; и занятие ему тоже найдется — безусловно, найдется; и воображение Стрезера уже рисовало и сопровождало первое появление в Вулете этого возмутителя порядка.
Но тут молодой человек повернулся спиной к фонарю, и нашего друга охватила тревога — а вдруг за истекшую паузу его мысли были прочитаны!
— Вы, несомненно, — сказал Чэд, — подошли к сути дела достаточно близко.
Подробности, как вы изволили заметить, тут ничего не значат.
Вообще-то я кое-что себе позволил.
Но сейчас это все позади — я почти совсем исправился, — закончил он.
И они продолжали путь к отелю.
— Иными словами, — сказал Стрезер, когда они достигли двери, — ни с одной женщиной ты сейчас не связан? — Помилуйте, при чем тут женщины?
— Как при чем?
Разве не в этом препятствие?
— Чему? Моему возвращению домой?
— Чэд явно был удивлен.
— Вот уж нет!
Неужели вы думаете, что, когда мне захочется домой, у кого-то достанет силы…
— Удержать тебя? — подхватил Стрезер.
— Видишь ли, мы полагали, что все это время некто — а возможно, даже несколько лиц — усердно мешали тебе «захотеть».
Ну, и если ты вновь попал в чьи-то руки, это может повториться.
Ты ведь так и не ответил на мой вопрос, — не успокаивался он. — Впрочем, если ничьи руки тебя не держат, тем лучше.
Стало быть, всё за то, чтобы тебе, не мешкая, ехать.
Чэд молчал, взвешивая его доводы.
— Я не ответил вам?
— В его голосе не слышалось негодования.
— В подобных вопросах всегда что-то преувеличено.